Статьи читателей о Выборге

«Опять ночная тишина
Лежит в равнине омертвелой.
Обыкновенная луна
Глядит на снег, довольно белый…
….То как не улыбнуться мне
Её навязчивому бреду!
Не сяду в сани при луне
И никуда я не поеду».
27 декабря 1910 г. Мустамяки.
Фёдор Сологуб. Стихотворения.

Г О Р Ь К О В С К И Й В О К З А Л

А вот поехал, болезный, и стихи написал,– «довольно белый …». Стихи есть, а зачем и как оказался тяжёлый на подьём Фёдор зимой в Мустамяках совершенно неизвестно и непонятно ; так же скрытно, незамеченным провел с Елизаветой Морицевной дачный сезон девятого года, убежавший от семьи Александр Иванович Куприн, но три десятка великих и знаменитых, сойдя по ступенькам вокзала в Мустамяках, оставили мемуарный след. Петербуржцы любили ездить в Финляндию, отгораживаясь рекой Сестрой от российского идиотизма. Беззаботно гуляли, пили чай на верандах. На озере визжали ещё затянутые в корсеты дамы, а мужики уже щеголяли в модных, как у Поддубного, купальных костюмах. По вечерам музицировали. Просто любили.., любили.., любили, как герои «Августа 14», отправленные в Мустамяки никогда не бывавшим здесь Солженициным.
Когда наступала изумительная финляндская предночная тишина, когда чуть шелестящий ветер еле заметно колыхал нежную дымку тумана, а яркий закат золотил и разукрасил дали, иссинил поля и бросил в жар и зарево огромного пожара, дальний горизонт блестевшего сталью, переливающегося, казалось, безбрежного озера; когда вдруг робко, а потом всё смелей, всё голосистей стали пререкликаться ночные птицы и почти без звука прошмыгивали где-то летучие мыши, шарахаясь в сторону при резком крике совы, когда всё, утомлённое, стало дремать под заливной и утешительно–спокойный стрекот кузнечиков и всякой иной луговой братии, бодрствовающей по ночам – чувства окрестных дачниц будоражил недюжий рифмованный рык загулявших В.В. Маяковского и писавшего под псевдонимом Бедный, любившего «принять на грудь» революционного поэта Ефима Алексеевича Придворова.
В июне 1917 года, на неделю к компании отдыхающих присоединился Владимир Ильич, устроивший описанное Бонч–Бруевичем, знаменитое купание голышом ; и малоизвестный скандал при посадке на извозчика : на станцию приходили четыре пары поездов, народу приезжало много и финны бесцеремонно «катали» дачников по завышенной таксе, щёпетильный Ильич с революционным напором выбил таки свой гривеник из «угрюмого пасынка природы».
По всей Финлянской дороге станция Мустамяки славилась горячими пирожками с картошкой и капустой, продаваемыми на вокзале финскими бабами. Вокзал был деревяннй, крашеный желтой охрой, окружённый цветущим всё лето шиповником. Он сгорел вместе с историческими ступеьками ещё в Финскую войну, во время атаки на станцию знаменитой 70 стрелковой дивизии, которой командовал герой следующей войны М. П. Кирпонос.
В июне 1944 Красная Армия восточнее станции в районе Кутерселька (Лебяжье) прорвала основную линию обороны финнов. На построенную в Мустамяках специально и всё ещё сохраняемую ветку, вкатили батарею 365 – милиметровых орудий, стрелявших отсюда чуть ли не по Выборгу. С отступающей армией убежало всё финское население. Опустевшие дома деревни заняли вандалы, вокруг станции построили дачи разбогатевшие вестготы, образовав что-то средее между жилтовариществом и феодальным посёлком с названием «Наука и техника». В 1947 году станцию и находящуюся от неё в шести верстах деревню переименовали в Горьковское (надо бы переименовать в Пешково с ударением на второй слог).
Новый вокзал построили пленные немцы, реализовавшие подхваченную МПСовским начальством идею Саввы Мамонтова о том, что вокзалы должны нести культуру томящимся в ожидании российским поезжанам – роскошное c архитектурными излишествами здание сталинского ампира появилось на станци.Рядом в жёлтиньком привокзальном строении открыли торговавший портвейном магазин, где часто появлялись окруженные почитателями таланта ещё не народный владелец дачи Смоктуновский, художник Перов — благообразный старичок, внук передвижника и, перенявший от них в семидесятые годы культурную эстафету, — известный питерский литератор А.А. Матюшкин — Герке.
Войдя утром в пустой и гулкий зал ожидания вокзала, слабо освещённый голубым сумеречным светом огромного арочного окна и, дрожащим пламенем топящихся печей, с циклопическими диванами, стоящими вдоль стен, и почти невидимыми высоко под потолком бронзовыми люстрами (электричество на станцию провели году в шестидесятом), можно было рассмотреть висящие в тяжёлых рамах портреты Ленина в галстуке горохами, Сталина в мундире генералисимуса и, потрясшее моё детское воображение (прав был Мамонтов), двухсаженное батальное полотно – по моему нынешнему вразумению изображавшее парад перешедших в Красную армию махновцев. По зимней станице, прямо на зрителя, на разномастных конях, разинув пасти в диком крике, размахивая оружием, огалтело неслась сотня, какие-то живописно одетых всадников. На переднем плане слева, котообразный Семен Михайлович – в шинеле, салютующий шашкой и Климент Ефремович, приложивший ручку к виску, розовый, свежий, как огурец, со множеством орденов, прикрученных прямо на бекешу. Скрипит снег, прихватывает мороз, ветер смешивает пар от дыхания людей и лошадей. Прах из-под копыт. «Уррра-а-а-а …!» — несется из сотни глоток. «Уррра-а-а …!» – каждым звуком гулко отзывается в пустой коробке вокзала.
Постепенно вокзал наполняется людьми. Какие разнообразные типы отправлялись со станции: работяги, пэтэушники, грибники с корзинами, многочисленные в шестидесятые годы туристы, называемые мешочниками, краснощекие дачные подполковники, садоводы со штабелями досок, намертво прилаженных к спине, старушки в белых платочках, едущие в Троицу на кладбище. Все приготовились втиснуться в шесть вагонов набитых гавриловцами, кирилловцами и жителями туманного Ляйпясоу. Места берутся штурмом, возникает изумительная давка с матом и дракой, самые ловкие лезут на крышу и едут в прохладе с комфортом, растирая по рожам летящую из паровозной трубы сажу.
Вокзал был центром общественной жизни всей округи. Какие сцены разыгрывались здесь: проводы в армию из Лебяжьевского куста, когда все едут в военкомат, оставив обритого и пьяного призывника на вокзале, великая драка с участием самого Листопадова, смерть одинокой пассажирки на станционном диване, проезд Хрущёва в Финляндию, незамолкавший сутками, готовый обьявить о атомной бомбардировке репродуктор – матюгальник, в время заварушки на Кубе, выбитый из сапог локомотивом дядя Ваня, шествие нудистов, опять драка, три ограбления железнодорожного магазина, кошачьи концерты местной поп–звезды, какая-то Мамка – ласточка, молнееносные вокзальные романы, встречи, проводы.
Летит орава махновцев на картине, летит время, летит жизнь…
Сразу после выноса из мавзолея, генералиссимуса унесли с вокзала, потом исчезли «махновцы» вместе с диванами, люстрами и лепниной, c постоянно приклеиваемой к портрету беломориной, в прорванной жилетке, последним с вокзала «ушёл» Ильич. В служебных помещениях сначала поселились какие-то железнодорожники, после них таджики. Вокзал перегородили кирпичной переборкой, заложили окна, кассу закрыли, на двери повесили замок, пассажиров выгнали на платформу. Рассыпались балюстрады, обвалилась штукатурка, тонкошеие станционные дебилы покрыли стены надписями с ошибками в английском. Уехали на историческую родину вестготы, вымерли вандалы свирепые обитатели деревни, тянутся к поезду их худосочные наследники, обгоняемые джипами с людьми из новейшей истории. «Обыкновенная луна» глядит на загаженный вокруг платформ снег, «довольно белый». С похмелья холодно.

…И я как, прежде, жалкий раб,
Как из моих собратьев каждый,
Всё также бледен, тих и слаб,
Всё тою же томлюсь я жаждой…»

Новости сайта

Статьи читателей о Выборге