Ваше мнение Фирмы Пишут Наше видео Об авторах Карта сайта
	Главная Новости сайта Новости Выборга Гостевая книга Фотогалерея Статьи Наши встречи Сайты Выборга Статьи читателей	Новости сайта 06.10.2009 12:04:45 Новый раздел - наше видео Открыли новый раздел — «Наше видео « 29.07.2009 15:24:20 Тестируем форум Мы запустили форум. Принимайте участие. Архив "Новости сайта"

ЗВЕЗДЫ ПАДАЮТ ВВЕРХ

ЗВЕЗДЫ ПАДАЮТ ВВЕРХ
Повесть

Вместо предисловия:

Короткое счастье было у молодого агронома Романа и колхозницы Ганки. Их семейную идиллию нарушила непрошенная война. Обезлюдела деревня. Мужики ушли на фронт, а в хатах остались жить «под немецким сапогом» лишь женщины с детьми да немощные старики. Как противостоять злу и насилию, тем более, если помощи ждать неоткуда, а у тебя на руках малолетний ребенок? О судьбе молодой матери и ее односельчанах, разделивших страшную трагедию, и рассказывается в этом повествовании.

Ганке не спалось. Она лежала на широкой скрипучей кровати, раскидав по подушке свои русые, уже тронутые сединой волосы, и напряженно думала. К войне Ганка уже привыкла. На дворе стоял апрель сорок четвертого года. Подумать только — тысячу тревожных дней и ночей пережила она с сыном Ильюшкой в этой небольшой хате-мазанке, вот и морщин прибавилось. В феврале только справила двадцатипятилетний юбилей, однако к зеркалу старалась подходить реже. Дабы скрыть печать пережитого лиха, Ганка почти не снимала со лба платка. Ее муж Роман, до войны колхозный агроном, имевший освобождение от службы в действующей армии по причине последствия детского полиомиелита, не смог сидеть беспомощно на лавке и ждать милости Божьей, а прилепился к партизанам. Как ушел почти три года назад, так в деревню и не вертался, а накануне женского праздника, в аккурат, месяц назад, получила жена партизана страшное известие: каратели напали на лагерь народных мстителей. Роман стоял тогда в боевом охранении. Отряду с небольшими потерями удалось-таки оторваться и скрыться в непроходимых дебрях белорусских лесов, а боец Шварц, прикрывая с пулеметом отход колонны, погиб в неравном бою с карателями…

Говорят, когда приходит любовь, в доме поселяется счастье. Ганкино же счастье было со слезами пополам. Роман приехал в деревню за год до начала войны после окончания сельскохозяйственного техникума. Хозяйство ему выделили большое: поля вокруг от горизонта до горизонта. Хорошо, что сердобольный председатель выбил в районе мотоцикл для своего первого помощника. Иначе, как поспеть!.. Ведь полеводческие бригады разбросаны друг от друга на многие километры. С приездом энергичного специалиста и начались Ганкины душевные страдания.

Молодые люди полюбили друга можно сказать с первого взгляда. Всем был ладен Роман. И ростом высок, и строен, как молодой дубок, и лицо доброе. А глаза, какие глаза!… В этих голубых очах можно было утонуть. Одна закавыка мешала счастью: Роман Шварц был еврейских кровей. Ганке-то что?! . Ей, что еврей, что татарин. А вот мымра — мать… Девушка, сколько себя помнила, жила в атмосфере черствости и страха. Ее мать родила Ганку от проезжего лихого красноармейца в далеком девятнадцатом году. Жили бедно. Мать ходила по людям в поисках пищи. Детство у девочки оказалось невеселым. В школу она проходила только четыре зимы. А потом началось…

Мать работала на своем огороде и держала несколько козочек. Оторвав дитя от занятий в школе, она стала заставлять девочку работать допоздна в поле, а по ночам листать библию. Потом началась коллективизация, и ее в числе других хозяев единоличников загнали в колхоз.

Известие о том, что молодые собрались пожениться, Пелагея Афанасьевна Белых приняла в штыки:

-Не пущу жида в дом, и точка! Не хватало мне еще иудейского выводка.

-Уйдешь из дома — прокляну навеки. Такой он мой материнский сказ!

Ганке ничего не оставалось, как бросить на подводу жалкий узелок с тряпками, старенькую швейную машинку и откатить в соседнюю деревушку Обручи, где колхоз выделил молодому специалисту Шварцу небольшую хатенку с приусадебным наделом земли. Свадьбу справили всей деревней. Соседние ребятишки потом гутарили, что видели недалеко от дома Романа какую-то женщину, одетую в черную одежду. Из двора молодых раздавалась патефонная музыка, а горделивая Пелагея, прячась у калитки, украдкой наблюдала за торжеством.

Мир, если его можно назвать миром, вернулся в дом с рождением Ильюшки. Случилось это перед самой войной, в мае сорок первого года. Мать тогда пришла в дом Романа, повинилась перед ним и принесла детское приданое — пеленки, фартучки, распашонки. Посидела с угрюмым видом для порядка парочку часов и убралась обратно к себе в соседнюю деревушку. Ушла тайком, не попрощавшись…

А потом завертелась карусель. В июне объявили войну, через несколько дней сюда пришли фашисты, деревня обезлюдела. Мужики, кто успел одеть военную форму, ушли на войну, другие подались в леса. В июле ушел в болота и бывший колхозный агроном. Осталась Ганка в деревушке на двести дворов со своим двухмесячным сынишкой. Прозорливым мужиком оказался Роман. Когда в сельсовете решали, какую фамилию брать, он посоветовал Ганке оставить свою.

-Ребенок если родится, — шептал на ухо невесте еще не состоявшийся муж в нарядной белорусской косоворотке с расшитым воротом, — то будет у него выбор.

— Кстати, -заметил он тогда Ганке,- Белых совсем неплохая фамилия и с именем очень даже сочетается.

Беда, как известно, не любит ходить в одиночку. Не успели еще немцы занять деревню, как из села Мыскина, где одинокой волчицей жила Пелагея, пришла скорбная весть: на сорок пятом году затворнической жизни разбил богомольную староверку инсульт. На второй день она померла. Пришлось Ганке еще раз умыться слезами, какая никакая, а все же мать. Она собрала кое-что из харчей, выпросила у старухи Макарихи, что жила супротив ее дома, трехлитровую четверть мутного самогона и отправилась пешком за пятнадцать километров проводить в последний путь свою умершую родительницу. Сельсоветы были немцами разогнаны, и деревенский староста из местных старожилов выдал бумажку с немецкой печатью, нечто подобное свидетельству о смерти.

Поначалу Ганку не трогали. Ильюшка рос болезненным ребенком. Молока своего не хватало и приходилось добавлять в рацион козье молоко. Хозяйство у молодой матери прибавилось доставшимися по наследству козочками и прикупленными еще весной цыплятками. Незадача состояла в том, что в амбаре зерна оставалось, как говорится, кот наплакал. Как только в район вошли немцы, было объявлено, что колхозы будут делать свое дело и выполнять план хлебозаготовок. Только теперь надзор будут осуществлять не большевистские компетентные органы, а районный бургомистрат. Все зерно нового урожая было отправлено на местный элеватор, откуда немцы развозили смолотую муку по своим пекарням. Хорошо, Ганка успела сховать в погреб несколько мешков зерна прошлогоднего урожая. И с постояльцами немецкими ей опять же повезло. Хатенка, выделенная Роману, была таких малых размеров, что никому из офицерья и в голову не приходили мысли о квартиранстве. Попробуй, развернись здесь на двадцати квадратных метрах: и сени, и кухонный закуток с маленькой печуркой, и семиметровая комнатка, называй ее хоть гостиной, или еще как, все равно больше размером она не станет.

Весной сорок второго года Ганкина привилегия окончилась, и сельский староста с сизым носом и постоянно осоловелыми глазами, дядька Гаврила, послал молодуху на маслозавод. Вначале неопытная работница хлопотала у сепаратора, а потом по представлению начальства, может, приглянулась кому за хозяйскую деловитость, была приставлена к складу по учету, хранению и сбыту продукции.. Рано утром уходила она на маслобойку, а когда, валясь с ног, переступала порог хаты, ее Ильюшка уже мирно сопел в сбитой из досок колыбельке. Спасибо бабке Макарихе… Двое ее сынов воевали на фронте, а она, старуха, не знала, куда себя деть. Ни в поле, ни на ферме Макариха уже никуда не годилась, ей шел восьмой десяток, а вот понянчиться с маленьким пацаненком, да еще таким миленьким, как Ильюшка, было для нее сущим удовольствием.

Все бы ничего, хоть фашисты и отравляли жизнь, но мысли о сыне не давали молодой матери расслабляться. Ей оставалось только надеяться на чудо и ждать. Вся сжавшаяся, как пружина, Ганка украдкой ловила весточки с фронта. Муж не давал о себе знать, и конца войне тоже не было видно. А тут еще одна напасть… К Ганке по ночам стал стучаться сбежавший в партизаны бывший клубный баянист Серега. Судя по тому, что Серега стал наведываться раз в неделю, можно было предположить, что их партизанская база находилась невдалеке. С каждым стуком этого непрошенного гостя хозяйка вспоминала свою половинку — родного Романа. Был бы недалеко, обязательно залетел бы в родное гнездо.

Чем он разбередил тогда ее девичью душу? Роман был очень внимателен и предупредителен. Ганка очень хорошо помнила, как он, только появившись в их деревне, стал за ней ухаживать. Запомнился довоенный июльский лес, поход за черникой и змея-гадюка. Нет, она не была большой, но с перепугу всякое бывает, и малый комар слепнем покажется. Они шли с агрономом по болотистой чаще и, перебираясь с кочки на кочку, размахивали эмалированными ведрами, в которых лоснились и отливали темно-синим цветом крупные ягоды. Неожиданно Ганка вскрикнула от боли, правый ее ботик застрял под кочкой. Укус гадюки пришелся в левую ногу поверх лодыжки. Напуганный Роман, поднял Ганку на руки и, опрокинув на траве ведра с рассыпанной черникой, понес ее на сухое место. Ранка оказалась неглубокой. Хорошо, что у парня был с собой карманный перочинный ножик с несколькими лезвиями — подарок к выпуску бывшего однокашника по учебе в техникуме. Роман бережно уложил девушку на траву и острым кончиком лезвия осторожно расковырял ранку, затем припал губами к месту укуса и медленно стал отсасывать кровь, сплевывая сгустки в кусты. А потом разорвал полы своей рубахи на две полоски, приложил к ране лист подорожника и лоскутами забинтовал ногу. На руках отнес Ганку в деревню, а это худо-бедно больше километра, и передал девушку матери, а потом в течение двух- трех дней бегал к ней тайком, огородами, и справлялся о здоровье, любовно кладя на подоконник букетик полевых цветов.

…Ганка вся потеплела от воспоминаний о муже. На лбу у нее выступили бисеринки пота. Она уткнулась в подушку лицом, сметая влагу на лице и улыбнулась. Рядом в кроватке посапывал сладкий карапуз Ильюшка. Копия отца… Только волосики светленькие, и на еврея совсем не похож. Она поправила на ребенке сбившееся одеяло и продолжала перелистывать в памяти недавние страницы своей довоенной жизни.

…В любви Роман оказался неумелым теленком. Да и сколько они прожили вместе, ни дать, ни взять, на круг меньше года. Утром, после свадебной ночи, муж исцеловывал Ганкины груди, как бы прося прощения за принесенные страдания. Дурачок, неужели он не понимал, как приятны были ей, девственнице, муки сладостного ожидания этого таинства любви. Странно, но Роман тоже был неискушенным в сексе. Он все время стеснялся света, и Ганка, как не старалась, так и не вспомнила случая, когда муж желал ее тела в дневное время. Стеснительный, Роман наверстывал в общении в быту. С подчиненным персоналом он был деликатен и предупредителен, взыскания накладывал только тогда, когда сильно доставали. А уж, если доставали, как говорится, до самих печенок, отводил в сторону и воспитывал кулаком. На Ганкиной памяти было два таких случая. Один раз Роман проучил тракториста Витюху за небрежную весеннюю пахоту: пришлось несколько гектаров земли перепахивать заново, но было потеряно время. Председателю агроном тогда ничего не сказал, а незадачливого механизатора завел на лесную поляну и навесил ему под глаз большой «фонарь». Второй же случай выглядел еще оригинальней. Водовозом в деревне трудился один малохольный мальчишка. Обеспечивал полеводческие бригады питьевой водой. Однажды, заполнив бочки, работник, погнал телегу в поле, но застрял у озера и уснул, а когда очнулся, было уже далеко за полдень. Когда на полевом стане появилась повозка, колхозники, изнывая от жары, косили рожь. Роман случаем оказался в этой бригаде. Он заставил тогда провинившегося мальчишку выпить в наказание ведро воды. Вначале парень хорохорился, говорил, что это дело плевое, а потом… Все, кто наблюдал за этой картиной, чуть животы не надорвали со смеху. Отпив из ведра литра два, водовоз попросил пощады…

Удивительно, но наказанные селяне не страдали злопамятством и вскоре все эти неприятные истории забывались…

Визиты партизана Сереги поначалу не вызывали у Ганки опасений. Прекрасно понимая, что днем бывший баянист на такие вылазки не горазд — враз немцы сцапают, женщина собрала народному мстителю несколько сэкономленных вареных картофелин и брусочек застарелого желтого сала. Своей свиньи Ганка не держала, а потому разжиться ей было нечем, разве что парочкой- тройкой яиц да стаканом козьего молока, однако в доме и этих лакомств не было в излишке. Ганка, поднимая сынишку, не давала умереть и старушке Макарихе. Та живность никакую не держала и кормилась, в основном, картошкой и дарами леса: грибочками, ягодками, да собирала лечебную травку, из которой она делала целебные настои.

В последнее время набеги Сереги стали носить назойливый характер. Парень знал, что Роман тоже тянет партизанскую лямку где-то, может быть в более отдаленных лесах. Мало того, что его аппетиты стали с каждым разом непомерно расти, баянист и того хуже, положил на Ганку глаз. Сперва женщина отшучивалась, как могла. Потом поняла, что своей мягкотелостью дала повод молодому сердцееду.

Уже шел третий год кровавой войны, скорее этот год уже заканчивался. Ганка стала закрывать вечером ставни и прятаться от настырного пришельца. Последний раз Серега проторчал под её окнами часов до двух ночи, нагло барабанил в окна и ругался матом. Потом на несколько дней, слава Богу, исчез, а вчера объявился снова. Стучал сильно в окна, потом переметнулся к двери. Голос его был нервным и возбужденным. Ганке даже показалось, что язык у партизана заплетался, может самогону наглотался, залетный. Так, с перепугу, и просидела Ганка до первых петухов. Ночному гостю, видимо, надоело торчать под окнами, и он отвалил во тьму…

…Загорланили петухи. Ганка взглянула на ходики, была половина пятого утра.

Ей уже не спалось. Женщина подтянулась на кровати и оторвала еще один листочек, висевшего над изголовьем, настенного календаря. Над деревней поднималась заря нового воскресного утра.

— Слава Богу, что сегодня выходной и не нужно идти на работу,- подумала Ганка и повернулась на другой бок. Попыталась уснуть, глаза не смыкались. Визит надоевшего ночного гостя окончательно подорвал сон. Нашарив босыми ногами тапочки под кроватью, хозяйка, стараясь не нарушить сон сынишки, выскочила в сени и зачерпнула ковшик воды. Ледяная прохлада пронзила нутро. Ганка подставила ладони под рукомойник, и зажурчавшая вода вскоре вывела ее из полусонного состояния.

Отыскав в погребе на дне ведра несколько штук проросших картофелин, хозяйка решила побаловать сынишку драниками. Дитя войны, что он видел в этой жизни? Даже игрушки путевой в руках не держал, если не считать погремушечных попугайчиков да примитивного пупса. Этих пластмассовых игрушек Роман тогда перед самой войной накупил впрок. Только, что от них сейчас толку? Ильюшка вырос, ему уже почти три года и он превратился в почемучку. Все ему интересно, и каждый день он пристает с разными вопросами. Но что все эти вопросы по сравнению с главным. Роман, как ушел на войну, так и не давал о себе больше знать, только всего одну коротенькую весточку и прислал за все эти годы:

«Жив и здоров. Крепитесь. Скоро разобьем фашистскую гадину, и я вернусь домой. Ваш Роман»

Обещал вернуться живым, и здесь слова своего не сдержал. Ильюшка подрос, все время спрашивает, где его папа? Что Ганка может ему ответить? Врать нельзя, а правду говорить и горько и больно. Очень смышленым оказался Ильюшка. Несколько дней после получения весточки о трагической гибели Романа его мамуля обливалась слезами. Ганка в забытье почти не обратила внимания, как в один из этих страшных мартовских вечеров сынишка залез к ней на колени, и прижавшись к груди, жалостливо спросил:

-Почему ты, мамуля плачешь? Немцы папу убили?

И получив в ответ утвердительный кивок, заплакал навзрыд, а немного успокоившись, взял Ганку за руку и по- взрослому сказал:

-Когда я вырасту, обязательно побью папиного обидчика.

-Я его найду и обязательно побью, а может, и убью, правда, мамочка?!

И Ильюшка поднял кверху тоненькие ручки, демонстрируя воображаемые бицепсы…

Ганка успела прибрать в комнате. Из кухни доносился аппетитный запах подсолнечного масла. Пол-литровую бутылку этого, по военным временам деликатесного продукта, хозяйке удалось еще зимой обменять в соседней деревне на ситцевый отрез, последний подарок Романа перед долгой разлукой. В бутылке еще было масла на одну жарку, и Ганка ловко успевала переворачивать похожие на котлетки картофельные оладушки. В печке уж догорали березовые угли, и хозяйка решила выйти во двор, чтобы вынуть из тощего штабеля несколько поленьев. Вышла… и застыла на месте. Из соседнего дома полицаи тащили по улице растрепанную и обезумевшую бабку Макариху. Ганка вгляделась в улицу, и сердце-вещун тревожно забилось. Она бросила поленья в сени и устремилась в комнату. Схватив еще сонного сынишку, она быстренько одела его в штанишки, напялила свитерок и спустилась в погреб. Посадив малыша на колченогую табуретку, Ганка показала пальцем, что наверху их ждет опасность. Она велела Ильюшке тихо, как мышь, сидеть и ждать, пока не придет за ним. Захлопнув за собой крышку погреба и застелив ее половиком, женщина сняла сковороду с драниками, переложила еду в стоявшую рядом кастрюльку и накрыла ее крышкой. Через раздвинутые занавески Ганка увидела, как в калитку ее хаты неторопливо входят два полицая в белых нарукавных повязках, один из них показался женщине незнакомым, замыкал шествие немецкий солдат с семенящей рядом на поводке немецкой овчаркой. Чуя недоброе, Ганка скинула с себя фартук, набросила телогрейку и вышла во двор навстречу своим непрошенным гостям. Молодой мальчишка, в ком женщина узнала сына сельского старосты Гавриила Щуки, что-то нашептывал на ухо незнакомому полицаю, мужику лет пятидесяти, видимо из пришлых. Тот только кивал головой и чесал свою бороду. Ганка еще не успела застегнуть пуговицы на телогрейке, как услышала злой голос старшего полицая :

-Собирайся, сучка. Пришел и твой час ответить за партизанские козни.

Хозяйка дома хотела уже покорно подчиниться приказу, как услышала визглявый голос молодого Щуки:

-А где твой жидовский выблядок?

-Говори, тварь, куда ты его заховала?

Ни один мускул не дрогнул на Ганкином лице. Она смотрела на своих врагов, и не выдавая волнения, спокойно и с улыбкой на лице выдохнула:

— Мальчонку я еще в среду отвезла на побывку к крестной, в деревню Густилицы. За зиму он сильно осунулся. Вот и отправила малого к родственникам. Там и свои детишки имеются. Здесь он был, как перст, один, а там веселее, пусть играются вместе.

Выдержав сверлящий взгляд полицая, женщина приняла беспечный вид и стала рассматривать свои ботики.

-Это, ведьма партизанская, мы проверим. И смотри у меня, сука, если хоть на каплю соврала.

Старший полицай сплюнул на пробившуюся сквозь землю молодую травку и прокуренным голосом приказал:

-Ведите ее в колхозный амбар. Мы покажем этой большевистской голытьбе, как учинять самосуд над германскими чинами.

Ганку пинками вывели на дорогу, и втолкнули в толпу. Здесь она встретилась с соседями. Многие из них шли вместе со своими малолетними детьми и немощными стариками. Старуха Макариха шла молча, сверкая железными зубами, украдкой посматривая на, висевшую на шее иконку пресвятой девы Марии. Около сарая, который служил раньше колхозным зернохранилищем, уже собралось несколько офицерских чинов. Перепуганных женщин, детей и стариков заталкивали туда бесцеремонно прикладами винтовок. Уже к полудню в сарае стало тесно. Измученная Ганка сидела с другими товарками в отдаленном углу на низком дубовом чурбане и в душе смеялась над «иудами» в белых повязках. Слава Господу, что они не учинили обыск

— Как там маленький? Сможет ли он своими слабыми ручками приоткрыть крышку погреба?

Предусмотрительная мать не до конца захлопнула притвор, положив в паз маленький камешек. Под половицей все равно не видно, а снизу какой-никакой, а все же ориентир. Только бы догадался включить в подполье выключатель…

Ганка поправила шейный платочек под телогрейкой и перекрестилась три раза. Она сама удивилась столь разящим в душе переменам. Всю жизнь была стойкой атеистской и вот на тебе, в минуты смертельной опасности вспомнила про Бога. Наверное, так оно и бывает:

-Ничего, мир не без добрых людей. Найдется хороший человек и согреет Ильюшку теплом и заботой.

Из дальнего угла сарая Ганка услышала, как немецкие солдаты, перешептываясь на своем языке, стали забивать досками входные ворота. Она опустила низко голову и тихо заплакала. От горечи. От досады. От беспомощности. Одного она просила у Всевышнего — послать в дом, где томится в тревоге ее дитя, ангела-хранителя, чтобы тот, взмахнув крыльями, унес в добрый и светлый мир ее чадо, где оно сможет вновь обрести счастье и душевный покой.

Ганка еще раз вспомнила вчерашние события, партизана Серегу, отметила, что утром при аресте не было сельского старосты Гавриила Щуки, и ее охватил ужас: сейчас она, как никогда, приблизилась к разгадке тайны этой последней деревенской ночи…

***

Гавриле Щуке не спалось. Ноги гудели от напряженного дня. На мельницу были отправлены последние шестьдесят мешков пшеницы, и ждать манны небесной не приходилось. Прошлое лето вышло неурожайным, выпало много дождливых дней, и пшеница полегла. А с лежалых колосьев много зерна не получишь. Да и у населения в амбарах — вошь на аркане. Придется гнать на забой отощавшую за зиму скотину и менять ее на муку. Будь она проклята эта должность деревенского старосты. С одной стороны ты при почете, у начальства на виду, глядишь, и лишний кусок добра тебе обломиться может. По большому счету старый Щука особо не нуждался. Жил он со старухой в крепкой избе. До войны она принадлежала местному зоотехнику. Сам хозяин подался в армию, а семья успела эвакуироваться. Вообще-то родом Гавриил был из другого села, и даже из другого района. В деревню Обручи он перебрался перед самой войной. Дети выросли и разбежались кто куда. Старшая дочь жила со своей семьей на Дальнем Востоке, муж ее рыбачил на Тихоокеанском побережье, а сын, его непутевый сын, уже больше десяти лет парился на нарах, где-то на Урале, и отец уже более трех лет не получал от него никаких вестей. Сам Щука тоже не был обласкан Советской властью. Еще в тридцать третьем году большевистская шантрапа объявила его, крепкого хозяина хутора, кулаком и по разнарядке, тогда и по разоблачению кулацкого элемента у Советов план был, отправила его на далекий Север рубать для матушки-родины уголек. И за что? Подумать тошно. За двух лошадок, коровы с народившейся телкой и двух маленьких кабанчиков.

Сколько помнит себя Щука, был он подле земли. И отец его, и дед, тоже были земледельцами. Старик очень хорошо помнил кровавую смуту гражданской войны. Тогда отец шел с вилами на сына, а брат безжалостно убивал брата, оказавшегося по ту сторону баррикады. Даже оккупанты немецкого кайзера так не бесчинствовали в Белоруссии, как проклятые коммуняки. По сравнению с красными, они выглядели сущими ангелами: население не грабили, девок не насиловали, а только квасили шнапс и играли на губных гармошках.

Нынешней властью Щука тоже был не очень доволен. Жил каждый день в ожидании смерти. Комендант гарнизона капитан Кинцель все время кричал о повышении бдительности: здесь постоянно появлялись партизаны. Вот в районном центре Жуковка давеча эшелон с боеприпасами подорвали. Экспедиция карателей почти ничего не дала, поймали двоих связных — парня и девушку, так они молчали как рыбы. Везти их в область не было никакого смысла, и молодых людей пустили в расход. Хорошо, что в подчиненных ему по службе, деревнях и малых хуторах, пока все спокойно. Без малого за три года здесь не было ни одной показательной акции.

Деревенский староста взглянул на ходики, шел первый час ночи. Старик сунул босые ноги в плетеные лапти и потянулся к трубке. К ней Гаврила Щука пристрастился еще в норильских шахтах. Подарил ему эту вещицу старый вор в законе, по прозвищу Щербатый. За что тот получил эту кликуху, бывшему кулаку было невдомек. Вроде и лицо у именитого вора было чистое, без угрей и следов оспы, и зубы ровные и белые, один к одному, как на подбор, да и умом уголовник обижен тоже не был, иначе какой же он авторитет, а этот сам не работал, только делал вид при приближении большого начальства, а с малым руководством зэк и так был «по корешам». Цирики всегда предупреждали «авторитета» об облавах и несанкционированных рейдах, поэтому всегда ему удавалось выйти сухим из воды. Десятник же был из «быков». Так называли крепких работяг. Он избегал конфликтов с ворами и приписывал им норму необходимой выработки. Накануне получения вольницы и подарил вор Щербатый крепкому белорусскому мужику Щуке эту вересковую резную трубку. Почему подарил? Наверное, понравился вору своим колючим характером…

Вонять табаком в хате не хотелось, и немецкий прихвостень переобулся в сенях в войлочные боты, накинул ватник и вышел в ночной, освещенный луной, двор. В теплом сарае посапывали кабанчики, поодаль в курятнике дремали курочки. Внешне Щуке грешно было жаловаться на жизнь. Мясо и картошка у него свое, молоко — опять же, маслице и сыр- с маслобойки, только табак доставать приходилось. Им Гаврила разживался у здешнего немецкого офицера-интенданта. Этот высоченный красавец всегда ходил «под мухой» и курил только фирменный американский табак, который он регулярно получал в почтовых бандеролях. У старосты всегда находилась под рукой одна-другая бутыль деревенского самогона, который он и менял на душистый табак.

К немецкому режиму бывший кулак уже привык, но сердце его с каждым днем волновалось все больше, пытаясь выскочить из груди, Гаврила боялся завтрашнего дня. А вдруг Советы соберутся с силами и погонят немцев со своей земли? Что будет он тогда делать? Староста был очень хитрым и осторожным. За все время фашистской оккупации он старался поменьше компрометировать себя. На его счету не было прямой крови. Лично он никого не убивал и партизан не выдавал. И откуда их выдавать, коли разбежались они, словно муравьи, по разным сторонам, поди, поймай их в лесу, когда кругом вязкие болота, а старожилов, хорошо знающих эти места, и след давно простыл — в деревнях остались только малые да старые. Впрочем, если бы старый Щука знал о партизанском логове, наверняка бы сообщил властям, только сделал бы он это так, чтобы комар носу не подточил. Так или иначе, но с приходом назад Красной армии, жизни у него, потомственного хлебороба, не будет. Большевики и из ничего возведут напраслину, раздуют из мухи слона и подведут под эшафот…

Трубка погасла. Гаврила сделал попытку ее раскурить, угольки не светились. Он чиркнул спичкой, и жадно втягивая в себя табачный аромат, выпустил несколько кудрявых колечек дыма. Щука открыл калитку и вышел на тропинку. Ночную тишину внезапно разрезали глухие шаги за спиной. Староста обернулся и обомлел: пред ним стоял бородач в длинной до земли плащ-палатке, с напяленным на глаза капюшоном, и светил фонариком прямо в глаза. Слегка замешкавшись, он зло прошипел:

-Вот и встретились мы с тобой, фашистская гадина.

Голос бородача показался деревенскому старосте незнакомым и от волнения он потерял дар речи. Незнакомец молниеносно вытащил финку и полоснул старика по горлу. Ничего не понимающий Гаврила еще хлопал глазами, изо рта вырвалась кровавая пена, и теряя равновесие, фашистский приспешник упал на траву. Бородач для верности вонзил финку в левую сторону груди, и брезгливо, вынув наборную рукоять, закинул орудие убийства глубоко в сад. Потом, подтянув за ноги обмякшее тело старика, затянул его в калитку и бросил за кусты.

-Это тебе, паскуда, за горе и беды наших матерей.

Человек в плащ-палатке вытер о мелкую травку запачканные кровью руки и на прощание бросил:

— Вот и получил ты, предатель, приговор народа.

Проказница-луна еще долго освещала тропинку, вдоль которой шарахался темный силуэт до тех пор, пока тот не растворился в кромешной тьме…

***

-Ну и сука, эта Ганка!…

Серега Холкин никак не мог сдержать своего негодования. Каких неимоверных трудов ему постоянно стоили эти рейды в деревню.

— Она, дура, думает, что я ныряю к ней за жратвой. Дура, по самые уши дура. Жратва — это, конечно, хороший предлог, однако неужели чертова баба не понимает, что я хочу ее тела. Она же тоже живой человек. Ее пентюх Ромка, по слухам сложил голову где-то в болотах. Подумать только, три года бабец без мужской ласки. Тут не только охренеешь, можно и умом подвинуться.

Серега, уже как второй год, положил на Ганку глаз. Баба она была справная, по всему видно — хозяйская. Конечно, не время сейчас женихаться, да и не пойдет она за него. Сердце подсказывало партизану, что он на правильном пути.

-Еще несколько рейдов в деревню и она сломается. Бабы — все стервы, и у них «шахна» зудит. Черт побери, все же живые люди, из костей и мяса сделаны. Нужно подарить ей какую ни будь золотую цацку. От этих железок они все тают.

Серега представил себе, как в одну из скорых ночей он достучится-таки до сердца этой, неприступной как крепость, бабы и улыбка расцвела у него на лице. Партизан пробирался лесной дорогой, наблюдая за оставленными на соснах зазубринами. Вот и развилка. Сейчас будет поворот направо. Холкин взглянул на часы, была глубокая ночь, шел четвертый час нового дня. Подойдя к раскидистой сосне, он решил немного передохнуть. Подоткнув под себя полы брезентовой накидки, горе-любовник прислонился к стволу дерева и мечтательно зевнул. И представилась парню в ночной мгле такая картина: сидит Серега в горнице в чистой рубахе. От тела исходит запах березового веника. Дышится легко и свободно. Рядом на стуле сидит Ганка и разливает по рюмкам самогон. Только что они вышли из баньки, где любовно отхаживали друг друга веничками. В комнате — полная семейная идиллия. Ганка разглядывает под цветастым абажуром золотой медальон, который Серега сегодня притаранил, невесть откуда. Да и зачем ей, женщине, знать. Подарок, он и есть подарок. Разглядывает, значит приглянулся. Комната натоплена. В печке игриво стреляют дрова, Ильюшка спит без задних ног и сладко гукает, раскрывая ротик. Сейчас Серега вмажет последнюю стопочку, и бросится в жаркий омут любви. Вот он скинул рубаху, трусы и распластался по перине в сладкой истоме. Рядом жарко дышит Ганка. Нежными пальчиками берет она восставший член и, нырнув под Серегу, жадно вставляет пенис в разгоряченную щель…

… С сосны упала шишка и приземлилась прямо у Серегиных ног. Партизан разомкнул слепленные глаза и вскочил на ноги. Прислушался. Безмолвный лес спал, лишь тихо шелестели верхушки деревьев. В теле продолжала бушевать плоть, грозясь прорвать штаны и выбраться наружу.

Серега потер виски и сонной походкой углубился в чащу.

Если причудилось такое, значит сон в руку. Холкин воодушевился.

— Ничего, милашка, еще один натиск, и ты станешь моею.

Партизан шел по лесному бурелому, начисто забыв о размеченных ориентирах. Его мысли бегали от Ганки к партизанской бригаде, и обратно. Да и история со старостой не совсем впопад вышла. Не собирался он его убивать. Просто так получилось, что шел он по дороге к Ганке и случайно выскочил на параллельную улицу. Увидел мужской силуэт, возник инстинкт обороны. И только, посветив в глаза и, узнав старика Щуку, молниеносно принял решение, оказавшееся для деревенского старосты роковым.

Холкин не думал о последствиях своей выходки. Он считал себя героем и даже стал невольно размышлять, стоит ли скрывать убийство немецкого выкормыша перед партизанским начальством. По его, Серегиному, разумению, он был уверен, что поступил правильно, одной пакостью в деревне стало меньше.

Серега свернул вправо, здесь должна была быть береза с двумя зазубринами на стволе. Неужели в темноте проскочил? Он еще раз посветил фонарем, стрелки указателя отсутствовали. Сойдя с проталины в сторону, он сделал попытку перелезть через поваленное поперек дерево, но в эту секунду ночную тишину разрезал мощный взрыв. Серега не успел даже удивиться. Все смешалось в его отчаянной голове: и сосны, и березы, и лунное небо, и поставленная на попа поваленная осина. Он так и не понял, несчастный, что угодил в собственную западню. Именно в этом квадрате партизаны минувшим летом расставили мины — ловушки… И то, что его беспечный ночной рейд на следующий день обернется трагедией для жителей всей деревни, он тоже не догадывался…

***

Ильюшка уже сидел в подвальной темноте несколько часов, впрочем, ему казалось, что он находится здесь целую вечность. Раз мама его здесь спрятала, значит неспроста. Инстинктивно он тоже чувствовал опасность, но очень хотелось писать, и мальчик стал ерзать на табуретке, она подкосилась, и он оказался на холодном бетонном полу. Поднявшись, малыш стал нашаривать по стенке злосчастный выключатель. Погреб был небольшой, четыре квадратных метра. Ильюшка терпеливо ловил ладошкой пластмассовую крышку и вдруг его пальчик случайно задел за выпуклый рычажок. Вспыхнула тусклая лампочка. Низ живота уже не отдавал болью, зато все рейтузики были пропитаны мочой. Малыш поднялся на лесенку и, увидев неплотно закрытую крышку, попытался головкой ее открыть. Поднял ручки и напружинил свое хрупкое тельце- люк подполья со скрипом чуть поднялся и опустился заново. Ильюшка от досады заплакал. Он поднялся на самую верхнюю ступеньку лесенки, уперся в нее ручками, стал головой и спиной нажимать на крышку. Сделав еще одно усилие, мальчик оторвал от лесенки ручки и, распластав их над собой сделал последний рывок. Крышка вместе с половицей перевалилась на другой бок, и в лицо ребенку брызнул квадрат дневного света. Печка еще не успела до конца остыть, и в комнате было не так холодно. Мальчик сразу же полез в комод. Он часто наблюдал, как мама после глажки кладет туда его рубашки и штанишки.

В нижнем ящике он обнаружил маечки и рубашки, из среднего вытащил шерстяные рейтузы и свитер. Ильюшка скинул с себя мокрое белье, обтерся сухим махровым полотенцем. Рядом с маминой кроватью на тумбочке стояла деревянная коробочка с лекарствами. Мальчик обнаружил там знакомый тюбик.. Это был детский крем. Мамуля часто смазывала ему попку, когда та воспалялась и зудела, и он этот тюбик хорошо запомнил. Неумело он смазал себе кожу между ножками и надел чистые трусики. Тревога ни на секунду не покидала мальчика. Он то и дело выглядывал в окно и всматривался в калитку: не идет ли мама? Над печкой висели ходики. Железная кошка под мерное тиканье мигала глазами, а в цифрах Ильюшка еще ничего не понимал. Знал он одно: еще не вечер. Раз на улице светло, значит до ночи еще далеко, а может быть скоро придет мама и согреет ему покушать. Мальчик шмыгнул к печке и в холодной кастрюле обнаружил любимое лакомство — картофельные драники. Еще секунду назад он думал о рукомойнике, нужно было помыть заплаканное личико и ручки, но, учуяв дивный запах жареных оладушек, забыл обо всем на свете и начал жадно хватать одну за одной. Насытившись, Ильюшка обтер губы и ручки, висевшим на стуле кухонным полотенцем, достал из — под своей кроватки большого голого пупса и стал с ним играть, однако настроение мальчика не улучшалось. Вот уж на деревню стали накатываться сумерки, а мама, никогда не оставлявшая его надолго, до сих пор не приходила. Мальчик вскарабкался на Ганкину постель, уткнулся лицом в широкую, набитую гусиным пухом подушку и заплакал. Вначале плакал тихо, потом всхлипывание плавно перешло в завывание и в эту минуту казалось мальчугану, что нет никого, кроме него, единственного, несчастнее и беспомощнее на всем белом свете…

***

…До полудня все было тихо. Из щелей сарая просачивался солнечный свет, однако ужасно хотелось пить. Ганка пожалела, что не захватила с собой туесок с водой, хотя о какой воде речь может идти? Все мысли разбегутся в разные стороны, когда во дворе твоего же дома наглые и сытые полицаи ведут себя как хозяева, и указывают тебе на дверь. Не было бы Ильюшки, давно ушла бы в партизаны и, кто знает, может быть, тоже разделила бы участь Романа. Уж лучше погибнуть в бою от пули врага, чем жариться прилюдно на костре под ехидное хихиканье фашистских мордоворотов.

Ганка находилась в неволе всего каких-то несколько часов, а в воздухе уже витал стойкий запах мочи и кала. Сарай был довольно вместительный, набили сюда больше сотни людей. Отыскав глазами сидящую неподалеку бабку Макариху, женщина подошла к соседке и, украдкой взглянув на ее нательную иконку, в который за день раз, трижды перекрестилась. Ганка почему-то была уверена, что Ильюшка, ее смышленый сынишка, найдет путь к спасению. Как здорово, что он появился на свет. Дитя любви… Да и Роман появился вовремя. Все в ее жизни оказалось вовремя, кроме этой проклятой войны. Даже козни родной матери выглядели сейчас простой детской шалостью.

Ильюшка, хоть и рос не совсем здоровым ребенком, приносил в дом мало хлопот. В первый год жизни его вообще было не слышно, не видно. Попьет молочка — и в люльку, спокойный рос мальчик. В сорок третьем, правда, перенес корь, вот тут-то Ганка понервничала, сколько ночей бессонных проплакала. Температура дней десять держалась высокая, а лекарства, откуда они возьмутся? Пришлось идти на поклон к фельдшерице Марфе Свиридовой, что жила в другой деревне, аж, за десять километров. Опять же, Макариха помогла. Дала трехлитровую банку старого засахарившегося меду. Если его заново переварить, угощение к столу будет хоть куда. Дала лекарша каких-то таблеток, порошков, да флакончик микстуры и пошел на поправку сыночек, пошел родной. За последний год он и коклюш перенес, и краснуху. Все вытерпели, все вынесли.

Ганка сидела рядом со своей любимой соседкой и не могла на нее налюбоваться.

— Вот, выскочим мы с Божьей помощью из этой передряги, перейдем с малым жить в дом к соседушке и станет она для меня доброй матерью.

Мысль эта, промелькнувшая в голове у женщины, придала ей уверенности. Она заботливо поправила сползший платок с головы бабушки и подумала:

-Ну что ж. Мужа не сберегла, так приемную мать просто сберечь обязана. Только бы жить остаться. А что касается дочерней заботы — не обделю. Буду, как говорилось в старину, ей и ноги мыть, и юшку пить. Золотую, обеспечу ей старость…

Мечтания Ганки прервал истошный голос молодой женщины, что сидела ближе к амбарным воротам:

-Бабы! Фашистское зверье поджигает нас заживо. Солдаты бегают с ведрами и поливают стены бензином. Что же будем делать, бабы? Не гореть же живьем на костре?!

В сарае началась паника. Не прошло и десяти минут, как по щелям досок стали гулять языки пламени, наполняя помещение едким, вонючим дымом. Все, кто стоял или сидел близко у ворот, инстинктивно попятились назад, в надежде отыскать дыру в крыше и попытаться выбраться наружу.

Ганка прижалась ближе к старухе Макарихе и от страха зажмурила глаза. Соседка с укоризной взглянула на молодуху, и исподлобья прошамкала:

— На миру, доченька, и смерть красна.

-Что же мы, бабы, ее плачем встречаем?

— Давайте затянем нашу народную, — и бабуля, поднявшись с земли, как могла, затянула песенку про одиноко стоящую во поле березу. Почин пожилой соседки был подхвачен. И вот плачи и крики сменил разноголосый хор обреченных. Над головой горела крыша, вот-вот обвалятся стропила, а обезумевшие женщины продолжали напевать грустную песню.

Раздался сильный треск под потолком, поползла вниз сгоревшая боковая балка и некогда могучая двухскатная крыша провалилась вовнутрь. Ганка успела закрыть старуху Макариху своим телом еще до того, как стремительно приближавшаяся к земле тяжелая балка не накрыла собой их беспомощные, скрюченные тела….

***

…Утро для нового деревенского старосты Грицая Новака началось с тревожных вестей. Он не успел еще опомниться от акции, устроенной немецкими властями по поводу

злодейского убийства его недавнего предшественника, как из комендатуры дневальный принес печальную новость: русские танки прорвались по тракту, и вышли по объездной дороге по направлению к областному центру, а это всего в шестидесяти километрах от местного гарнизона, значит пришла пора сматывать удочки. Жаль, не удалось насладиться властью. Всего каких -то четыре дня и довелось «порулить». Нельзя сказать, что он, Грицай, так охотно к ней стремился. При немцах он сидел тихо и был тайным осведомителем в районном отделении гестапо. И хотя работу провел он не аховую, все же трех партизан в соседних деревнях удалось схватить благодаря налаженной агентурной сети. Что- что, а недовольных Советской властью в деревнях было довольно много. Грицай хорошо помнил тот день в начале войны, когда в районный центр Бегунки въехал моторизованный пехотный батальон вермахта. Тогда немецких освободителей от надоевшего большевистского ига встречали многие крестьяне хлебом-солью. Велика страна, и недовольных Советами было очень много, особенно среди сельских жителей, рачительных хозяев, кого по навету голытьбы причислили к враждебному кулацкому классу. Бог миловал семью Новаков от кулацкого беспредела, и хотя в хозяйстве был мерин и молоденькая телочка, беда обошла его стороной. Может быть еще и потому, что был дружен с местным председателем сельсовета, а тот был на «ты» с зеленым змием… Грицай гнал отменный самогон, пропускал его через многослойный угольный фильтр и настаивал его на тархуне, мяте и других пахучих травках. Его продукция пользовалась хорошим спросом, а хлебосольный Новак начальству никогда не отказывал, устраивал пышные застолья и слыл в селе душевным и мягким мужиком. И все же Новаку было за что, ненавидеть большевиков. Его родного брата, председателя колхоза в Брестской области, за излишнюю принципиальность лишили партбилета и отправили в лагеря, объявив приговор в десять лет без права переписки. Грицай великолепно понимал, что кроется за этой витиеватой формулировкой. И близкий родственник его отца тоже пострадал от красных. Прекрасный инженер и толковый организатор, молодой специалист был оклеветан и, в аккурат, перед войной, осенью сорокового, был посажен на восемь лет за саботаж какого-то нелепого партийного приказа. Дорого, слишком дорого обошлось племяннику ослушание высокого начальства…

Что же касается хитреца Гаврилы Щуки, то подкинул он преемнику хорошую свинью. Сам ушел к праотцам, а Грицай за все отдувайся. Кто поверит, что не он, новый сельский староста, инициировал жестокую казнь ни в чем не повинных людей. Да и будут ли большевики разбираться? Им что комендант Кинцель, что сам дьявол, без разницы. Не будут они рассуждать. Комендант гарнизона — тоже, ему все до лампочки. Вон, красные, они уже близко… Гауптман со свитой отвалит в неизвестном направлении, а расхлебывать кашу придется ему, сельскому голове…

У комендатуры, к которой подъехал на повозке староста Новак, царил переполох. Комендант сидел за письменным столом уже пустого кабинета, стопки с бумагами и книгами, перевязанные бечевкой, уже грузились в стоявшие у крыльца дома фургоны, и куда- то нервно названивал. Со лба его ручьями катился пот, и он сжимал в руках носовой платок. Ближе к вечеру суета поуменьшилась. Несколько грузовиков в сопровождении эскорта мотоциклистов показали хвост и исчезли в дорожной пыли, «виллис» хозяина гарнизона уже стоял наготове, а сам господин гауптманн вальяжной походкой шел к двери автомобиля. Сельский староста, выбежавший из-за угла, встал у него на пути:

— Господин комендант! — заискивающий его голос звучал холуйски.

— Прикажите взять нас с супругой с собой. Я буду и дальше служить вам верой и правдой.

Новак пригнулся и хотел в знак преданности поцеловать офицерский сапог, но капитан Кинцель пихнул проходимца сапогом в живот. Староста, потеряв равновесие, распластался на земле.

— В расход этого жука навозного!- приказал капитан стоящему рядом солдату-автоматчику.

-Предатель он и есть предатель.

— А оставлять нам живых свидетелей ни к чему.

Староста Новак не успел подняться на ноги, как почувствовал в спине жаркий толчок, ретивый солдат взвел ствол, и автоматная очередь насквозь прошила его грузное, расплывшееся от жира тело.

Офицер захлопнул за собой дверь, и машина рванулась вперед, за ней в кильватер пристроились еще две легковушки и фургон с охраной. Выезжая на большак, Кинцель окинул взглядом то место, где еще меньше недели назад стояло зернохранилище. Сейчас это было нечто подобное свалке мусора. Горы золы вперемешку с осколками шифера, человеческими костями и покореженными обломками металла ярко напоминали о неслыханном зверстве, и лишь легкий ветерок, поднимаясь вверх, разносил эту черную пыль по окрестным полям, где после зимней спячки пробуждалась плодородная кормилица-земля…

***

Артиллерийский дивизион майора Мартынова вошел в деревню Обручи в пять часов пополудни. Сам командир вместе с ординарцем и связистом старшим сержантом Черновым остановились у опушки леса, супротив небольшой, выкрашенной голубой известкой, глинобитной хаты. Внимание майора привлек копошившийся у калитки карапуз. Он нагибал ветки кустарника, пытаясь отыскать там засохшую прошлогоднюю ягоду, исхудавшее лицо мальчика было испачкано золой.

-Слышь, Чернов,- обратился командир к сержанту из роты связи, — поди, расспроси пострела, что к чему. Не нравится мне здесь; дома есть, а живым духом не пахнет. Не уж то жильцы двинулись все в лес, к партизанам?

Связист поправил пилотку и сделав несколько широченных шагов, оказался у подкошенной калитки рядом с ребенком. Мальчонка держал мизинец во рту и с любопытством поглядывал на советского солдата. Ему очень пригляделась начищенная до блеска бляха со звездочкой. Эту комбинацию из пяти треугольников ему показывала мама, и мальчик, хоть и коряво, но эти самые звездочки уже умел рисовать.

-Как звать тебя, орел?- нагнулся пониже старший сержант.

-Ильюша, — ответствовал мальчуган, но почему — то вместо буквы «ш» у него прозвучала буква «с»

-А по фамилии тебя как кличут?

Чернов опомнился, что говорит с малым ребенком и похлопал себя по карманам. Залежалого куска сахара не нашлось, зато связист обнаружил завернутый в носовой платок кусок ржаного сухаря.

Мальчонка схватил горбушку, и принялся жадно грызть.

Ребенок, что- то нечленораздельное пробубнил в ответ, и солдат попросил его повторить:

-Шварц — моя фамилия, Ильюша Шварц. Понял? А папа мой — Роман Шварц. Понятно?

Связист Чернов, тридцатилетний чернявый красавец, оказался сметливым. Он сразу разобрался, что ребенок коверкает шипящие звуки. Старший сержант, хоть и выглядел молодо, был отцом двоих пятилетних детишек. Оба близнеца родились за два года до войны и жили в далеком уральском Златоусте. Солдат постоянно носил под сердцем фотографию близнецов, которую прислала любимая супруга Тамара.

-Значит, Шварц, говоришь?

-Да! — заулыбался мальчуган.

-А маму зовут Ганна. Папу недавно немцы убили, а мама меня бросила, ушла на работу много дней назад и бросила…

Ильюшка прижался к солдату и обнял его за талию.

-Я даже боюсь в дом заходить, — неожиданно признался мальчонка.

-Там пусто и холодно.

-Стало быть, мы с тобой — однофамильцы. Моя фамилия-Чернов и твоя по — немецки обозначает черный цвет. Значит, брат, нам никуда друг от друга не деться.

-Да, я забыл представиться: Андрей Пантелеевич Чернов, гвардии старший сержант. Вот окончится война, и сменю я военную гимнастерку на брезентовую робу сталевара. До войны я братец, металл варил.

-Как думаешь, что мне больше идет: военная форма или рабочая спецовка?

-Конечно, форма, она очень классная..

Вокруг связиста и мальчика стали собираться солдаты и офицеры. Увидев в руках у одного из них ракетницу, пытливый Ильюшка спросил:

— Дядя, а это что у тебя за игрушка?

Чернов перехватил взгляд сослуживца, и тут же ракетница оказалась в его руках.

-Ты звезды, когда ни будь видел, сынок?

-Только в темноте и на небе,- отозвался малыш.

-Правильно, гвардеец.

Чернов посадил Ильюшку к себе на руки и загадочно посмотрел на небо.

-Давай вместе зажжем на небе звездочки!. — и связист, повернув ракетницу вверх, вырвал запал. Раздалось легкое шипение, и сотни маленьких юрких звездочек устремились в сумрачное небо, и уже в воздухе дружно взорвались разноцветным фейерверком.

-А почему звездочки падают вверх?

Глазки Ильюшки сверкали от любопытства, и он ждал ответа от своего однофамильца.

-А потому, милый. Видишь, эти маленькие звездочки, устремленные вверх, это — людские души. Еще вчера они были солдатами и защищали нашу родину. А сегодня их души превратились в эти искры, и полетели они зажигать другие звездочки. Видишь, как их много на небе. И кто знает, может быть среди них, есть звездочки твоего папы и мамочки. Вот, посмотри внимательней. Видишь, там на самом верху замигали две яркие искорки? Это мама с папой передают тебе свой привет, и призывают тебя на добрые дела. Ведь ты солдат, Ильюшка, будущий защитник Отечества?

Старший сержант Чернов снял с себя пилотку и нахлобучил ее на лоб мальчугану. Утопая в ней, Ильюшка повернулся к изумленным воинам и, приложив к виску оттопыренные пальчики, торжественно нараспев произнес:

-Да, я солдат, великой родины, солдат.

10.07.2008

Добавить комментарий

ФИО:
E-mail:
Тема:
Комментарий:
Оценка:
Код подтверждения: