Ваше мнение Фирмы Пишут Наше видео Об авторах Карта сайта
	Главная Новости сайта Новости Выборга Гостевая книга Фотогалерея Статьи Наши встречи Сайты Выборга Статьи читателей	Новости сайта 06.10.2009 12:04:45 Новый раздел - наше видео Открыли новый раздел — «Наше видео « 29.07.2009 15:24:20 Тестируем форум Мы запустили форум. Принимайте участие. Архив "Новости сайта"

В МОЕЙ ДУШЕ ЕСТЬ ТОЙ ВОЙНЫ ЧАСТИЦА…

Публицистика
Время.Люди.Жизнь

В МОЕЙ ДУШЕ ЕСТЬ ТОЙ ВОЙНЫ ЧАСТИЦА…

Совсем недавно в выходящем в Риге под эгидой международной ассоциации писателей и публицистов (МАПП) литературно-публицистическом журнале «Настоящее время», я прочитал небольшую повесть о Великой Отечественной войне под названием: «Иду на таран или Последний побег» и мне захотелось поближе познакомиться с автором. На тему войны написано так много мемуарной, художественной литературы, публицистических очерков, пьес, художественных лент, защищены многие тысячи кандидатских и докторских диссертаций. Для меня, боевого офицера, ветерана войны, а в мирное время — генерал-майора танковых войск и ветерана Вооруженных сил СССР, очень отрадно, что эстафету памяти о той жестокой и кровопролитной войне подхватили представители послевоенного поколения.

Автор повести Борис Бем с позиции сегодняшнего дня ведет свой рассказ о жизни того беспокойного племени, чья юность, молодость и жизненная зрелость были опалены пожаром той войны. Писатель рисует своих героев просто и выразительно.

Читателя не может не взволновать судьба главного героя повести «Иду на таран» юного школяра Кольки. Сколько таких «колек» довелось мне повидать на своем пути? Они рвались на фронт, убегали из дома. Их снимали с поездов, ловили на станциях и возвращали домой. Иным пацанам постарше иногда удавалось достичь цели, и они становились сыновьями полков, несли без нытья все тяготы войны, и шли через Европу на Берлин.

Сейчас передо мной целая книга о войне бывшего петербуржца, ныне живущего в Германии литератора Бориса Бема. Автор имеет свое видение событий того времени и не делит героев на плохих и хороших, по их принадлежности к той или иной воюющей стороне.

Однокурсники и довоенные выпускники одной из военных академий немец Курт Вегер и русский Василий Топорков из повести «Два капитана или День рождения фюрера» служат каждый своему Отечеству, и только вторая мировая война сталкивает бывших курсантов при весьма трагических обстоятельствах.

Бывший капитан-артиллерист Красной армии Топорков попадает в лапы Могилевского гестапо, а ведет его допрос ни кто иной, как бывший однокашник гауптманн Вегер. Помятуя о былых отношениях, и в день рождения фюрера, Курт Вегер принимает решение помочь Василию бежать к своим. На всякий случай он снабжает своего бывшего друга специальным пропуском по дорогам рейха для беспрепятственного проезда до прифронтовой полосы. Топоркову удалось пересечь линию фронта, но особисты не признали в нем сына отечества, а как предателя родины, подвергли зверским пыткам и забили до самой смерти.

Фронтовики хорошо знают, что такие случаи были массовыми. Хорошо, если удалось избежать расстрела. В лучшем случае беглецам из фашистского плена была уготована далеко не легкая судьба невольника «ГУЛАГа».

В рассказе «Предсказание гадалки» его герой, немецкий офицер, майор вермахта Киршбаум, боготворящий Гитлера и всегда помнящий о долге солдата перед своим вождем, мог совершать поступки, которые удивляли даже его самого. Он расстреливает мародера-фельдфебеля, спасает еврейскую девочку, делится со своей квартирной хозяйкой, деревенской старухой, продуктовыми запасами…

Автор ненавязчиво, откровенно и прямо подчеркивает мысль о том, что не все немцы были фашистами по убеждению, равно как и не все советские люди были истинными патриотами своей страны.

Прибавив себе годик-другой, многие молодые люди стремились поскорее убежать на фронт, как, например, любимая девушка героя рассказа «Лялька и бес» Эта молодежь люто ненавидела и презирала всех желающих «откосить» от армии, и гибла на полях сражений, так и не познав радостей любви, не ощутив на губах вкуса первого поцелуя.

Автор книги восстает против заезженной ныне фразы: «Мы за ценой не постоим».

И, когда один из героев повести «Звезды падают вверх», партизан Серега, убивает в деревне местного сельского старосту, ему кажется, что он совершает благородный поступок. Лихому парню абсолютно невдомек, что на следующий день будет назначена карательная акция, и целая деревня в полторы сотни человеческих душ мучительно погибнет заживо в огне пожара.

К глубокому сожалению, многие неоправданные потери несли и советские войска, в результате непродуманных и бесшабашных действий некоторых нерадивых командиров, от малого до самого высокого рангов.

Борис Бем без лакировки и общих дежурных фраз пытается опрокинуть стереотипы, навязанные нам за много лет советской пропагандой. Если советский воин — то он должен быть обязательно смелым и благородным, бесстрашным и удачливым, если же представитель противоборствующей стороны — то это должен быть озлобленный фашист-убийца, для которого сеять хаос и смерть не только прямое предназначение, но еще и увлекательное приключение. Его герои живут своей жизнью и подчиняются не только приказам, но разуму, и, конечно же, интуиции. Вот почему тема войны в осмыслении сегодняшнего поколения окрасилась свежей палитрой красок. И эта тема будет жить в сознании прогрессивного человечества вечно, потому что она всегда современна до тех пор, пока жива человеческая память. Доброта, и только доброта, помноженная на созидание, спасет мир от войны. И я в это свято и непреложно верю…

Фридрих Сегаль, ветеран Великой Отечественной войны и Вооруженных сил СССР, генерал-майор танковых войск в отставке, кавалер пяти боевых орденов и более тридцати медалей.

KЛАУС ФРИТЦШЕ: „ Я НЕ ПОЙМАЛ В ГРУДЬ СВИНЕЦ, НО И ЖЕЛЕЗНЫЙ КРЕСТ ОБЕРНУЛСЯ ДЛЯ МЕНЯ НЕСЛОВЛЕННОЙ ЖАР-ПТИЦЕЙ….

Бытует мнение, что возраст подвластен времени, и это святая правда, однако по моему собеседнику этого не скажешь. Статный сухощавый мужчина высокого роста, не смотря на свои почтенные восемьдесят два года, и близко не походит на изможденного старика, наоборот, его живые, вдумчивые глаза, наполненные жизненным оптимизмом, светились неподдельным блеском.. Трудно поверить, что на долю этого человека выпало столько испытаний, буд -то он прожил несколько десятков жизней. Клаус Фритце проживает пока только одну, и проживает ее красиво и достойно. Мало кто из русскоязычных жителей Германии и объединенной Европы знает этого скромного и удивительного человека, живущего ныне в Дрездене, встретившего вторую мировую войну школьником-старшеклассником. В 1941 году добровольцем вступил в Люфтваффе Потом была курсантская школа, готовившая бортрадистов и направление на восточный фронт. Молодой фельдфебель был честолюбив. Ему хотелось поскорее надеть лейтенантские погоны и получить первый в жизни железный крест. Однако фортуна повернулась к будущему офицеру спиной. В одну из летних июньских ночей тысяча девятьсот сорок третьего года в ночном полете на бомбардировщике -Хейнкель111 он был сбит над Каспийским морем, а дальше, дальше начались муки шестилетнего ада сталинских лагерей.

Сегодня бывший военнопленный, пилот бомбардировочной авиации, а ныне ветеран войны и труда пенсионер Клаус Фритце — гость на наших страницах этой книги. С ним беседует автор.

Господин Клаус, расскажите, пожалуйста, о вашем последнем бое и при каких обстоятельствах Вы оказались в плену?

Перед тем, как ответить на этот вопрос, я должен рассказать Вам предысторию. Я родился в семье учителя. Мой отец был участником первой мировой войны, вернулся с фронта инвалидом и потерял ногу. Я воспитывался в семье в милитаристском духе. Отец хотел видеть во мне профессионального военного в офицерских погонах. И действительно, это стало мечтой моей жизни. Получив аттестат зрелости, я был рекрутирован в немецкие вооруженные силы, а начало Восточной кампании в июне сорок первого года я встретил курсантом школы радистов, где и остался потом служить в качестве наставника-инструктора. Мне было в ту пору двадцать лет, на плечах красовались погоны фельдфебеля, и я был зачислен в группу кандидатов в офицеры, однако для присвоения первого звания нужен был боевой опыт, иными словами участие во фронтовых операциях. Я забросал свое начальство рапортами с просьбой отправить меня на Украину в город Сталино, там, в гарнизоне бомбардировочной авиации служил мой старший брат, он был уже командиром эскадрильи и имел звание капитана.

В июне сорок третьего года моему рапорту был дан ход, и я, покинув Эрфуртскую школу радистов, устремился на восточный фронт, в гарнизон к брату.

Пару дней мне было дано на обустройство, и вот уже первое задание в воздухе. Удачно отбомбившись, мы чуть не попали под зенитный обстрел, пилот сумел сманеврировать, и мы удачно возвратились на базу. Из второго боя я тоже вернулся невредимым, и у меня прибавилось уверенности в себе. В ночь на двадцатое июня, мы летели бомбить товарные корабли над Каспийским морем. Несколько заходов провели удачно, отбомбились, однако в очередном заходе нас достали, самолет получил повреждение. Пилот мастерски посадил самолет на водную гладь. Экипаж спустил на воду надувную лодку, и мы дрейфовали на море, пока нас не заметили и не подобрали торговые рыбаки. Именно отсюда и началась наша печальная пленная одиссея.

Вы родились в рубашке, господин Клаус. Ведь Вас могли и в плен-то не брать, а просто расстрелять и покидать за борт. Насколько я понял, рыбаки были на вас сильно озлоблены, ведь Вы их бомбили?

Вы правильно поняли. Как оказалось, на нашу беду мы по ошибке разбомбили рыбоперерабатывающую плавбазу, на борту которой были не только мужики с сетями, но и их жены с детьми. С тысячеметровой высоты трудно отличить военные корабли от плавбазы. Им было от чего лютовать… Ведь многие их близкие невинно погибли. Мы просто чудом избежали смерти. А насчет счастливой рубашки я Вам поведаю несколько позже.

В нашем экипаже старшим летел опытный вояка-майор. На его груди блестел рыцарский крест. Он очень гордился этой наградой. Когда нас подняли на борт подошедшего катера, то разгневанные мужики действительно хотели кровной мести. Били и палками, и всем, что попадалось под руки. На мне живого места не было, я весь превратился в сплошной синяк. Командиру нашему не повезло. С него бесцеремонно содрали рыцарский крест, избили до полусмерти, а ближе к ночи и вовсе пристрелили. Похороны прошли на наших глазах, несчастного майора бесцеремонно выбросили за борт.

На берегу нас уже встречало боевое охранение во главе с морским офицером. Моряк оказался весьма участливым к нам, угостил табаком и просто мило, по- человечески, улыбался. Кстати, после этой первой табачной затяжки, после первой папиросы, вредная привычка пристала ко мне на целые долгие пятьдесят лет.

На берегу нас пересадили в машины и повезли в неизвестность, мы абсолютно не знали, что ждет нас впереди…

Господин Клаус, вы очень хорошо и правильно говорите по — русски. Не ужели это все с той лагерной поры?

Да, главное, что помогло мне выжить в то голодное и холодное время, это изучение русского языка. Первый учебник я стал осваивать сразу в лагере. Второе улучшенное пособие с грамматикой и лексикой я уже несколько позже обменял на семь дневных паек хлеба, это была высокая цена при суточном пайке в шестьсот граммов… Вместо положенных жиров, овощей круп, в одном из лагерей, нам выдавался хлебный эквивалент.

Хотя моей средой обитания были немцы, основная часть которых по- русски не понимала ни бельмеса, мне приходилось часто общаться и с начальством лагеря и с хозяйственной обслугой. Поэтому штудируя вечером в свободное время учебники, я закреплял знания в постоянном общении с персоналом. Поначалу мой лексикон был беден и приходилось, как говорится, в карман лезть за словом, или объясняться на пальцах, но уже к концу сорок третьего года я говорил по- русски более- менее сносно, хотя и со специфическим акцентом. Я до сих пор тепло вспоминаю свой первый лагерь в деревне Табала, что в дельте Волги близ Астрахани. И опять мне повезло. Вместо тяжелой физической работы волей случая попал я в госпиталь санитаром не без помощи политработника Мейера, который ко мне явно благоволил. Политрук разговаривал со мной на хорошем немецком языке, а лагерный врач, моя непосредственная начальница, общалась на русском. Надо сказать, что у меня вообще с детства были способности к иностранным языкам. Когда в ноябре сорок третьего года судьба меня перебросила в другой лагерь, в Красноармейск, что под Сталинградом, я обнаружил признаки того, что уже начинаю думать по-русски.

Находясь в плену, посещали ли вас мысли о правильности немецкой идеологии, не терзал ли Вас червь сомнения? Ведь Вы впервые столкнулись с советской действительностью, все для Вас было в диковинку?

Как ни странно, брожения в моем уме начались именно в лагере вТабале. Так уж Богу было угодно, но физическая нагрузка санитара была невелика. Я очень понравился политруку Мейеру и он ко мне зачастил с визитами. Заслугой политрука я до сих пор считаю умение противопоставить идеологии Гитлера строгую логику учения Энгельса. Человек со здравым умом должен признать превосходство в проповеди дружбы всех людей в мире над хаотичными тирадами ненависти и грабительской идеологии. Конечно, Мейер за каких то три месяца не мог превратить меня в бойца за коммунизм, но он возбудил во мне любопытство поглубже познакомиться с этим мировоззрением. И еще я хотел бы коснуться одной деликатной темы, национальной, в этой связи. Мои родители были стопроцентными пруссаками, и в их жилах текла арийская кровь. Они слепо верили, что их нация самая благородная в мире. Евреев они считали третьесортными людьми и относились к ним с пренебрежением. В этом духе они воспитывали и меня.. . Сегодня, с высоты прожитых лет, я вынужден признаться, что многим, благодаря чему я остался жив, обязан добрым людям, особенно лицам еврейской национальности. Может быть, я и прослыву чудаком, но для себя сделал интересный вывод: в тех лагерях, где у руля стояло русское начальство, было голодно, холодно, почти отсутствовал медицинский контроль. И наоборот, где была в основном еврейская администрация, применялись очень нестандартные решения в улучшении нашего питания, быта и отдыха. Да простят меня господа антисемиты, но шесть лет лагерного плена перековали меня и сделали интернационалистом. Поэтому с тех пор я не отличаю людей ни по национальным признакам, ни по цвету кожи. Главный критерий оценки — только широта кругозора и профессионализм… Зерна, брошенные на благодатную почву советским политруком, вскоре дали всходы. Новый философский взгляд сослужил мне добрую службу, когда я в числе других слушателей был направлен в антифашистскую школу…

Это очень интересно, расскажите, пожалуйста, об этом периоде жизни подробней.

Помню, привели нас, группу в тридцать человек, и посадили в пассажирский вагон, идущий на Москву. Там нашей группе предстояла пересадка. Шел апрель сорок четвертого года. Представляете, на фронтах еще идет ожесточенная битва, а тут спокойно в пассажирском поезде едут пленные противники и никто им не грозит кулаками, наоборот, стараются вести беседу, может и не дружескую, но вполне человеческую. Словом, было чему удивляться. Пересадка с одного вокзала на другой. Впервые видим московское метро, восхищаемся роскошью отделки станций. Приезжаем на станцию Вязники и идем пешком по лесу. Маршируем целый день и, наконец, приходим к лагерю. Вскоре начались занятия. Нам методично стали вдалбливать курс ВКПб, углубляясь в идеологический мир марксизма-ленинизма. В голове — полная мешанина. Мне уже обрыдла и история немецкого рабочего движения, и история партии большевиков. И та, и другая, изобилуют моральным и физическим убийством тех, кто отваживается думать по- другому и, что еще хуже, распространять свои мысли среди народа.

Так или иначе, но полугодовая учеба привела меня к окончательной мысли, что Гитлер-преступник, а фашистская идеология не имеет человеческого лица. Такое убеждение у меня сохранилось до сих пор. Ничего не изменилось в моем сознании и после опубликования документов из советских архивов, где доказано намерение Сталина напасть на Германию первым. Одним словом, плут от плута не отличается.

Осенью сорок четвертого наступил конец учебе. Шла подготовка к распределению. Самых проверенных, отправили на фронт вести устную пропаганду через линию фронта. Особенно усердных послали читать лекции по лагерям, ну, а «пехоту» разослали по лагерям как запасных, до востребования. В ранг запасных зачислили и меня…

…Вы говорили, что я родился в рубашке, и это чистая правда. Когда я учился в антифашистской школе, то познакомился с одной гадалкой. Я очень хорошо помню этот вечер на берегу реки Клязьма. Ко мне подошла женщина, похожая на цыганку, не церемонясь поздоровалась, села возле меня, затем взяла мою руку и с интересом посмотрела на раскрытую ладонь.

— Эх, -говорит она, -какая у тебя линия жизни. Жить тебе ровно сто лет. Ты редкий счастливец, счастье всегда с тобой, но не забывай о том, что счастье твое нередко будет в спасении из несчастья, выход из которого только один — уход в другой мир.

Вот он, курсантский оракул мой. Все сошлось. Подбила зенитка самолет—благополучно сели на воду. Разъяренные рыбаки не разорвали в клочья. Да и насчет счастья она мне не солгала. С тех пор я прожил счастливую жизнь, причем счастье бывало разное. Я состоялся как личность, мне сегодня восемьдесят два года, а я себя ощущаю здоровым, у меня ясная память, трезвый рассудок и неуемная энергия. И жить мне еще около двадцати лет. Теперь я и вправду верю в цыганские предсказания …

Где Вас застало известие об освобождении Германии от фашизма и как Вы восприняли эту громкую новость?

Известие о триумфе Советских войск в Берлине не было для нас неожиданностью. Мы следили за событиями на театре военных действий и все больше и больше убеждались, что конец взаимному кровопролитию уже близок. О том что Кейтель подписал безоговорочный акт о капитуляции Германии, я узнал, находясь в новом лагере под названием «Пыра на торфу» Это был страшный лагерь. За прошедшую зиму тридцать процентов списочного состава лагеря погибли от тяжелой работы и физического истощения, а из вновь прибывшего в лагерь контингента, состоящего из немецких военнопленных-более восьмидесяти процентов были дистрофики. Но и здесь мне вновь улыбнулась удача, в который раз я избежал каторжного физического труда. Начальство лагеря предложило мне возглавить производство детских игрушек. Вспомнилось детство, в родительском доме я частенько мастерил игрушки, вооружившись лобзиком, резцом и фанерой. Я подобрал специалистов среди коллег по несчастью и вскоре цех по производству игрушек заработал на полную катушку. Были среди мастеров-умельцев и кузнецы, и модельщики, и даже инструментальщики. Начальство игрушки с успехом продавало на рынке, извлекая таким путем, дополнительные доходы, а мы тайком, не без риска, умудрялись обменивать малую их часть по бартеру на продукты, улучшая таким образом свой весьма скудный рацион. Голову постоянно сверлила мысль: «Когда все это, наконец, кончится и нас отправят домой?»…

Судьба гоняла Вас, господин Клаус, по разным лагерям и почти везде Вы занимали привилегированное положение. Кто помогал Вам? На кого Вы опирались, кто подставлял Вам дружеское плечо?

Как я уже говорил выше, меня по жизни, благодаря предсказаниям цыганки, сопровождал ангел-хранитель. Характер у меня был доброжелательный. И ко мне тянулись люди. Лагеря постоянно сменялись, военнопленные тасовались как карты в колоде. Случалось, не успели как следует познакомиться, а группу перекидывают в другое место и в лагерь прибывает новый этап. Безусловно, без русского языка мне бы не жилось более- менее сносно, но и встречи с такими душевными людьми как лейтенант Мейер, соратник мой по антифашистской работе Саша, к сожалению фамилию его я запамятовал; потом тоже немец, и кстати, очень неординарный человек, Николай Павлович Кабузенко, мой наставник на базе трофейного оборудования, всех перечислять не имеет смысла, но все они оставили глубокий след в душе, в корне изменив мое мировоззрение. Не обошла меня стороной и любовь.

В деревне Перехваткино, о которой я вспоминаю с особой нежностью, я провел свои самые лучшие дни в плену. Наша бригада была откомандирована в лес для сбора грибов и ягод. Мы чувствовали себя относительно свободно, и ощущение было такое, будто ты находишься в санатории. После перенесенных мытарств, эта деревня оказалась для меня и других братьев по несчастью просто раем. Однажды на сенокосе я познакомился с девушкой по имени Галя. Она оказалась дочерью председателя местного сельсовета. Между нами вспыхнула любовь, практически с первого взгляда. Я пытался встретиться с девушкой наедине, но нас повсюду сопровождал конвоир. Как-то, улучив момент, я сунул Гале записку с предложением о свидании в лесу поздно вечером, я до сих пор помню ее глаза, они светились радостью. Ночная встреча у нас состоялась, я сумел обмануть конвоира и исчезнуть из хаты незамеченным, но вскоре разразился ливень, и девушка убежала в деревню, так и не услышав моих признаний в любви. К сожалению, больше нам свидеться не пришлось. А после войны, уже спустя более полувека с ее окончания, волею случая мы вступили с ней почтовый роман, который продолжается до сих пор.

Вторично любовь меня посетила в сорок седьмом году. Агитбригада нашего лагеря была послана в Горький, в лагерь «Сормово.» Мое внимание привлекла девчушка семнадцати лет, она была конферансье концертной программы кружков художественной самодеятельности Горьковского дома культуры. Красавица была изящна, как точеная статуэтка, ну, прямо прима-балерина. Я буквально остолбенел от восхищения. В перерыве я не удержался и подошел к ней. Мы познакомились, а после представления, задержавшись за кулисами я заплетающимся языком спросил Жанну, такое красивое у нее было имя:

-Если бы я был свободный человек, не согласилась бы ты погулять со мной по вечернему городу?

Я до сих пор помню ее ответ: «Да!» Никогда в жизни не забуду, как прозвучало это единственное слово! Прошло уже почти шестьдесят лет, а я до сих пор мечтаю о Жанне и люблю ее платонической любовью… И здесь, да простит меня Бог, духовный контакт с любимой не прекратился, шесть лет назад мы возобновили с ней постоянную переписку.

Вы провели в советском плену более двух тысяч дней и ночей, приближая день своей свободы. Расскажите, как это происходило?

О том, что свобода не за горами я узнал в феврале сорок девятого года. Переводчицей в нашем лагере была Вера Гауфман. Мы были с ней знакомы еще по 469-му лагерю. Она-то и убедила администрацию поставить последнюю точку в расчистке моего дела, ибо без снятия клейма военного преступника, о репатриации на родину не могло быть и речи. Какими средствами она убедила оперативников в моей невиновности, останется для меня вечной тайной. 26 февраля, собрав нехитрые пожитки, мы тронулись в путь, однако дорога в Германию лежала через город Балахну. Там находился лагерь для военнопленных, который подлежал роспуску за высокие показатели труда. Это выглядело как поощрение и одновременно актом милосердия.

Начальником этого лагеря был некий майор Фикс. Он, еврей по национальности, стал действовать по принципу: «Живи сам и дай жить другим» Он освободил весь личный состав от производственной работы и посоветовал поискать «халтуру» у местного населения, при этом предупредив, что убегать бесполезно, все равно поймают, а близкая свобода отодвинется на второй план. Через какое-то время люди вернулись с вольных хлебов, их физическое состояние оказалось нормальным. Возобновилась работа на производстве и сразу вверх пошли показатели, средняя норма выработки увеличилась до 200 процентов. На рабочих местах поддерживался весьма вольный режим, конвоиры и начальство смотрели сквозь пальцы на поиск «левой» работы. Появились наличные деньги. За такой режим немцы отвечали самоотверженным трудом, и когда начальник Фикс поднимал ночью весь состав на разгрузку барж, все понимали, что оплата за труд уйдет в карман предприимчивого майора, однако никто не роптал, наоборот, пленные широко улыбались, предвкушая скорую свободу…

И она пришла с первыми апрельскими лучами солнца. Нас погрузили в товарный, но хорошо оборудованный поезд, и повезли к западной границе. Миновав Брест, состав катил уже на немецких колесных скатах. Майор Фикс все еще ехал с нами и заботился о нас.

На территории Польши он приказал держать двери вагонов закрытыми, так как была вероятность обстрела эшелона польскими бандитами. Восьмого апреля мы пересекли реку Одер под Франкфуртом. Майор Фикс повел колонну в советский репатриационный лагерь, где нам вручили справки об освобождении…

Как сложилась Ваша дальнейшая судьба в послевоенной Германии?

Домашние меня считали погибшим. В деревне возле церкви родной брат показал мне памятную доску, где была написана моя фамилия с датой гибели 20 июня 1943 года. Мои родители известие о том, что я жив, получили лишь в июле сорок пятого года от моего одного товарища из Сталинградского лагеря, которого чудом отпустили по причине хронической дистрофии.

С работой мне повезло, долго искать ее не пришлось, Я устроился переводчиком с русского языка в Объединение народных предприятий. Приняли без проверки знаний и предъявления образовательных документов. Так шли годы. Германия разделилась на два государства, я продолжал жить и работать в ее восточной части. Меня все время терзала тоска по Жанне, очень хотелось посетить места моей вынужденной «командировки» в России. Случай представился. В пятьдесят восьмом году я работал научным сотрудником в НИИ холодильной промышленности. К этому времени вышел из печати мой первый русско-немецкий металлургический словарь, я получил диплом инженера, однако продолжал жить с клеймом «врага народа» По этой причине меня исключили из СЕПГ в 1952 году. И вот, у меня в руках служебный паспорт, предстоит поездка в Москву.

За эти девять лет я успел обзавестись семьей, у нас росла красавица-дочка, однако сердце мое было по- прежнему занято Жанной. Уже из Москвы я тайком от членов делегации отправил ей телеграмму. Ее адрес я узнал не без помощи моего лагерного друга Саши, он, по счастью, находился с ней в переписке, он же и дал ей мои немецкие координаты. Я боялся входить в почтовый контакт с Жанной, опасаясь возможных неприятностей по линии органов безопасности. Каково же было мое удивление, когда в холле гостиницы «Пекин» на следующий день я получил ответный текст. Жанна сообщала, что немедленно выезжает в Москву.

И вот мы стоим напротив друг друга и застенчиво улыбаемся под взглядами посторонних глаз. А слов нет, одни волнения и думы о пережитом!.. Безусловно, время изменило обоих. Жанна превратилась в статную интересную женщину. У нее еще теплилась надежда на наше совместное будущее, но от реальности не уйдешь, она не дает сбыться мечтаниям. Прощание наше прошло не без слез, но мы поклялись остаться навеки друзьями…

За свою долгую жизнь я еще много раз бывал по делам в Советском Союзе. После издания в печати второго технического словаря по подъемно-транспортному оборудованию, я оставил профессию переводчика и перешел на инженерную работу. Трудился в машиностроительной отрасли, а впоследствии переквалифицировался в инженера-строителя.

Я прожил долгую и счастливую жизнь, и начинать ее заново не хочу. Не имею желания переписывать ее набело, пусть все остается как есть, ибо от судьбы никуда не уйдешь. Мое шестилетнее пребывание в советском плену нашло отражение и в, вышедшей в России на русском языке моей документальной книги под названием «Цель-выжить». Более полное издание вышло в оригинале на немецком языке уже здесь, в Германии.

Я еще полон сил и держусь крепко на коне, не думаю, что меня судьба в обозримом будущем скинет с седла. Мы еще повоюем за лучшую жизнь, ведь предсказание цыганки надо оправдывать, а оптимизма мне не занимать…

ЭТИ ДОЛГИЕ ВЕРСТЫ ВОЙНЫ

Листая страницы истории

Москва. Лето 1940 года. У выпускников средних школ — горячая экзаменационная пора. Один из них- Толя Верцайзер пишет сочинение на тему: «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути» Он еще не знает, что ждет его завтра. А «завтра» была война, и юный пулеметчик застыл в суровом солдатском строю. Куда только не кидали его фронтовые дороги. Солдат-пехотинец, военный переводчик, парашютист-десантник. С Армией оказалась связана его жизнь и после прогремевшего салюта Победы.

Сегодня ветеран Великой Отечественной войны и Вооруженных Сил СССР инженер-полковник в отставке, кандидат технических наук Анатолий Львович Верцайзер делится c нами своими воспоминаниями. С ним беседует публицист Борис БЕМ.

Анатолий Львович! Прошло уже шестьдесят лет после окончания самой кровопролитной войны в истории человечества. У каждого ветерана была своя война. Расскажите, пожалуйста, как Вы восприняли ее начало, где вас застало известие о нападении Германии на Советский Союз?

Я был призван в ряды Красной Армии сразу же после окончания средней школы. Это было ровно за восемь месяцев до начала боевых действий. Солдатский эшелон увозил молодых новобранцев далеко в Забайкалье к государственной границе с Монголией. Среди нас, безусых солдат, было довольно много выпускников средних школ и специалистов с дипломом о высшем образовании. Из этого контингента была сформирована отдельная рота, которой предстояло пройти ускоренное обучение по программе военного пехотного училища. На вооружении мы имели винтовки Мосина образца 1867 года и пулеметы конструкции Дегтярева. Занятия проходили в очень напряженном режиме. В зимних лагерях мы отрабатывали тактические учения по стрельбе, совмещая их с многокилометровыми марш-бросками. В начале июня 1941-го года роту вывели в летние лагеря, а 11 июня командир дивизии зачитал перед строем приказ о перебазировании на запад. На одиннадцатые сутки эшелон оказался на станции Арысь. Здесь мы и узнали о начале военных действий. В душах забилась тревога за страну, а вместе с этим сердца наполнились патриотизмом. Мы очень боялись, что война быстро окончится, и нам не дадут повоевать…

В первых числах июля мы прибыли на станцию Ельня. Очень хорошо помню то тревожное раннее утро. Эшелон начали сильно бомбить, вагоны загорелись. Солдаты высыпали из теплушек, кто в чем, и устремились к лесному массиву. Так для нас началась эта война…

Расскажите, пожалуйста, о вашем первом боевом крещении.

Седьмого июля мы выступили боевым порядком в сторону Смоленска. Прошли километров восемьдесят, и подошли вплотную к городу. Навстречу нам шли толпы беженцев, они тащили на себе и везли на детских колясках домашний скарб, в обезлюдевших деревнях жалобно мычали недоенные коровы. Появились разрозненные группы красноармейцев без оружия, только что чудом вырвавшиеся из окружения, и вдруг послышался резкий гул немецких самолетов. Они летали над нашими головами на бреющем полете и поливали из пулеметов свинцом. Мы рассыпались вдоль дороги и стали стрелять по фюзеляжам из винтовок и ручных пулеметов. Самолетов было так много, что мы не успевали сосредоточиться. Появились первые убитые и раненые. Уже поздно вечером, под покровом ночи, мы вошли в Смоленск. Город был сильно разрушен, стояли голые коробки домов, вокзал и вагоны горели ярким пламенем, разрезая ночную темень. Вот тогда-то и пришло в наши головы осознание, какая беда свалилась на советский народ. Появилось с одной стороны чувство подавленности, а с другой — огромное желание мстить за творимые злодеяния. После Смоленска был город Демидов. И здесь, в одном из боев, я почувствовал близкое дыхание смерти. Был сильный минометный обстрел и один из осколков угодил в меня, слава Богу, он оказался на излете и это спасло мне жизнь. Руки и ноги, по счастью, были целы, я мог передвигаться. Парадокс, но именно это ранение уберегло меня от смерти.

Интересно, в чем же заключался этот парадокс?

В этот же день я попал в лесной госпиталь. Там были собраны все те, кто мог самостоятельно передвигаться. Нам выдали по буханке хлеба и куску колотого сахара и пешим порядком отправили на восток пробиваться в сторону Дорогобужа. Немцы всячески пытались перехватить горловину «мешка» через днепровскую переправу, но мы чудом успели из нее выскочить. К большому сожалению, 16-я Армия под командованием генерала Лукина застряла в этом «мешке“ и это имело трагические последствия: многие бойцы и командиры попали в плен. Если бы эта участь постигла меня, то вряд ли я вышел бы из этой передряги живым. Немцы не очень-то церемонились с евреями, уж лучше смерть в бою, чем страх за свою жизнь в плену…

Из Ваших воспоминаний, опубликованных в журнале «Военно-исторический архив» я узнал, что после излечения в госпитале, Вы оказались на курсах военных переводчиков. Очевидно, хорошо владели немецким языком?

Это просто обычное стечение обстоятельств. В запасном стрелковом полку меня направили в батальон, где набирали наиболее образованных солдат в различные учебные заведения. Я с другими ребятами, вчерашними школьниками, был приглашен на собеседование. Базовые знания немецкого языка были у меня в объеме средней школы, однако, испытательный экзамен я выдержал.

Из двадцати кандидатов были отобраны на учебы только трое, в их число вошел и я. Вскоре я оказался в Москве, там на базе государственного Института иностранных языков была организована школа военных переводчиков. Классы комплектовались в зависимости от степени владения языком. Я попал в группу с шестимесячным сроком обучения. Обстановка в Москве создалась тревожная — враг стоял на подступах к городу, и было принято решение эвакуировать курсы из Москвы в город Ставрополь. На протяжение нескольких месяцев мы штудировали язык, переводили тексты с русского на немецкий и наоборот, работали со словарями, а в начале марта сорок второго года предстали перед экзаменаторами. Всех, кто был аттестован, повели на медицинскую комиссию для отбора курсантов для дальнейшей службы в десантных войсках. Нам досрочно вручили свидетельства об окончании школы с присвоением квалификации военного переводчика и лейтенантского звания. Так я стал офицером с двумя кубарями в петлицах.

Как приняла Вас в свои ряды десантная братия?

В конце марта сорок второго года я прибыл в город Димитров, что под Москвой, с назначением в третью маневренную воздушно-десантную бригаду. Город выглядел ужасающе, он только что был освобожден от врага. Вокруг ржавела разбитая немецкая техника. Бригада была полнокровной и сформирована из обученных и хорошо вооруженных бойцов, физически подготовленных к боевым действиям в тылу врага. Началась интенсивная физическая подготовка. По штату я был военным переводчиком, но это занятие я совмещал с парашютными прыжками. Приняли меня братья-десантники очень хорошо, и вскоре я научился не только правильно укладывать парашюты, но и прилично прыгать. Мы совершали прыжки с пассажирского самолета ПС-84 (это прообраз немецкого самолета «Дуглас») и с четырехмоторного тяжелого бомбардировщика ТБ-3 конструкции Туполева.

2 августа сорок второго года нашу бригаду построили на местном стадионе и объявили, что в связи с обострившейся ситуацией на Кавказе ей присвоено звание гвардейской и что мы срочно перебазируемся на новый театр военных действий на юге страны. Случай просто исключительный в военной практике, когда гвардейские звания и значки выдаются не за боевые заслуги, а вперед, авансом. Так, волею судьбы, я снова стал пехотинцем.

На передовой редкому пехотинцу удавалось выйти из боя живым и невредимым, особенно во время наступления. Кто был вашим ангелом-хранителем в бою, что прибавляло адреналина в крови?

Да, Вы правы, без везения в бою просто нельзя. Видимо, Бог хранил меня и не дал мне сгинуть в земле сырой ; в каких только передрягах я ни побывал, а пуля еще долго обходила меня стороной. Да и некогда в бою размышлять о смерти. Я это хорошо понял, когда воевал на Северном Кавказе. В составе бригады мы проехали на грузовиках через Хасавюрт, Грозный, Самашки и закрепились в горах, заняв там оборону, однако немцев мы там не дождались. В начале сентября мы перешли на левый берег Терека и закрепились у станицы Червленной. Здесь мы впервые почувствовали «вкус» наступательного боя, он просто пьянил. За три дня мы выбили немцев из нескольких населенных пунктов, в том числе из больших станиц Наурская и Калиновская. Бои оказались «урожайными». Взяли в плен несколько немецких солдат. Допрашивать их пришлось мне. Как же нахально, они держались!.. Нужно было видеть их самодовольные горделивые лица. Удивительно, но их вера в непобедимого фюрера была непоколебима.

Прошел я и фронтовыми дорогами Осетии. Здесь я, пожалуй, впервые ощутил реальную гордость за советскую авиацию. В кавказском небе господствовали наши самолеты, заставляя фашистских стервятников пикировать вниз с черным шлейфом дыма из хвостовых отсеков. Это была, действительно, радостная картина. В ноябре этого же года мы победоносно взяли Гизель, на следующий день — Новую Санибу. Немцы бежали в панике, оставляя на полях технику и боеприпасы. Затем началось наступление на Кадгарон. В этом бою мой «ангел-хранитель» немножко подвел. Во время сильнейшего артиллерийского обстрела меня снова задело, и я попал в один из госпиталей города Степанакерта — столицы Нагорного Карабаха…

Я слышал, что Вы воевали на Малой земле и были участником боевого морского десанта?

После ранения я вновь попал в десантный полк Здесь собрались обстрелянные в боях солдаты и офицеры. Многие имели на своем счету десятки и сотни парашютных прыжков. Формирование полка произошло в считанные дни, и мы оказались в Туапсе. Город весь лежал в руинах. На канонерской лодке «Красный Аджаристан» мы вышли в море в направлении Геленджика. В порту к нам присоединились бойцы и командиры 165-ой стрелковой бригады. На этой же лодке мы вышли в направлении Новороссийска. У места высадки нас осветили прожекторами и открыли шквальный огонь, пришлось уходить, а поздно вечером 8 февраля сорок третьего года нам удалось подойти к Цемесской бухте и встать в двух километрах от места высадки десанта. Людей пересаживали на катера и под огнем противника переправляли на берег. Этот небольшой клочок земли, за который чудом удалось зацепиться, был очень ровный и просматривался насквозь на три-четыре километра. К вечеру 9 февраля с подоспевшим подкреплением нам удалось захватить несколько кварталов села Станички и близлежащие рыбацкие поселки. Стало легче дышать, как никак, появился небольшой плацдарм. Немецкая авиация нещадно бомбила нас, пытаясь сбросить в море. Так продолжалось еще несколько дней ада, пока инициатива не перешла в наши руки. Об этом десанте можно романы писать и песни слагать. До сих пор удивляюсь, что вышел из этого пекла живым и невредимым…

Больше на Малую землю не возвращались?

Возвращался один раз по заданию командования, а потом фортуна словно отвернулась от меня. Вскоре, во время проведения боевой операции, я попал в сильную бомбежку. Мне не повезло. Заваленного, меня вытащили из под обломков еле живого, со сломанными ребрами и продавленной грудной клеткой. Хирурги собирали меня, буквально, по частям… А потом меня свалила малярия…

И на этом война для Вас окончилась?

В формальном смысле-да, а по сути, конечно же, нет. В сорок четвертом году я был принят слушателем в Военно-воздушную академию им. Жуковского, выдержав при этом трудные экзамены. В июне сорок пятого года мне, в числе слушателей сводного полка Академии, довелось участвовать в грандиозном параде Победы. И тогда для меня эта война не закончилась. Я уже твердо знал, что погоны офицера сниму не скоро. Так в жизни и вышло. Я прослужил в Вооруженных силах СССР около сорока лет.

После получения диплома военного инженера Вы стояли у истоков создания ракетно-космической обороны страны. Несколько слов об этом периоде. Читателям будет интересно.

После академии я много лет преподавал в Высших военных учебных заведениях и готовил кадры для авиации. В 1961 году судьба привела меня в Управление по созданию систем ракетно-космической обороны. Это были счастливые восемнадцать лет интересного творческого, созидательного труда. Здесь я вплотную прикоснулся к науке, результатом же моей новой деятельности стала защита диссертации на соискание ученой степени кандидата технических наук. Об этом периоде жизни в 2000 году журнал «Военно-исторический архив» опубликовал мои воспоминания. С авиацией я больше не расставался и на пенсию вышел на пятьдесят седьмом году в звании полковника.

Вы — ветеран войны и Вооруженных сил СССР. Родина отметила Ваш ратный труд многими боевыми орденами и медалями. С высоты прожитых лет, что бы Вы пожелали молодому поколению, ныне живущему на земле?

Только мира и добра. Человечество устало от войн, политических потрясений и природных катаклизмов. И пусть молодежь строит свою счастливую жизнь под мирным небом. Главное- мир и добро, остальное приложится…

ФАШИЗМ ГЛАЗАМИ ДЕТЕЙ
«МНЕ В ДЕТСТВО НЕ НУЖЕН ОБРАТНЫЙ БИЛЕТ»

Календари стремительно роняют свои листки. Вот уже отгремели торжества, посвященные шестидесятилетнему юбилею великой Победы над коричневой чумой человечества — фашизмом. Даже дети, ровесники той Победы, сегодня стали мудрыми, убеленными сединами, ветеранами труда. Их детство не было сахарным: игрушки-самоделки, вырезанные из березовых чурок, да картофельные драники, как великое лакомство, да многоголосый гул городских коммуналок. . Однако все это не идет ни в какое сравнение с теми старшими братьями и сестрами, кто родился на пяток-десяток лет раньше.

Дети войны… Сегодня трудно даже представить, какие тяжелые испытания довелось выдержать этим крохам, какие вынести тяготы и лишения, особенно тем, кто волею обстоятельств остались на временно оккупированных территориях.

Зинаида Петровна Флейтлих, в девичестве Цвейбан, как раз из этого племени. Глядя на эту, невысокого роста, интеллигентную женщину с легкой грустинкой в глазах, нельзя не восторгаться ее жизнелюбием, верой в добро и состраданием к людям.

Маленькая Зина встретила первые залпы войны восьмилетним ребенком в большом черноморском городе — обласканной солнцем Одессе. Вскоре после прихода в город немцев она вместе с родителями, старшей сестрой и близкими родственниками оказалась за высоким забором в одном из пригородных еврейских гетто.

О том, что довелось пережить ребенку в те годы, о кровавых ужасах и человеческом беспределе оккупантов, Зинаида Петровна сегодня, спустя долгие шестьдесят пять лет, делится с Вами, читатель, раскрывая тревожные и голодные, наполненные страхом, страницы детской памяти.

С бывшей узницей гетто беседует публицист Борис БЕМ:

Расскажите, Зинаида Петровна, какими Вам запомнились первые дни и недели войны, особенно, когда в городе появились немцы?

Вначале было легкое замешательство. Отец мой никак не мог поверить в вероломство Гитлера. Я воспитывалась в простой еврейской семье, где добытчиком был мой папа. Он работал простым рабочим на заводе, а мама управлялась с домашним хозяйством. Жили мы вчетвером в густонаселенной коммунальной квартире и занимали лишь одну комнату. Быт наш не отличался ничем от уклада жизни других семей. В основном, мы жили дружно, я с удовольствием играла с соседскими ребятишками. С приходом войны многоголосая Одесса превратилась в тихий угрюмый город. С полок магазинов были сметены все продукты, а молодежь,некогда гудевшая по вечерам на площадях города, разбрелась по квартирам. Многие жильцы города стали покидать насиженные места и с нехитрыми пожитками уезжали вглубь страны. Мой отец уезжать наотрез отказался. У него были живы старые родители, да и родственниками близкими Бог не обидел. По маминой линии у нас тоже была родня, и мы решили все вместе попытаться воспротивиться горю и сообща выстоять, помогая друг другу во всем, очевидно, недооценивая сложившуюся обстановку.

Я очень хорошо запомнила то утро, когда в город вошли немцы. Война уже вовсю бушевала, и по радио передавали далеко не утешительные сводки, в которых я тогда мало что понимала. С каждым днем враг стремительно двигался к Москве.

С приходом немцев, мою маму стала больше заботить моя старшая сестра. Ей уже исполнилось восемнадцать лет, и она училась в пищевом техникуме. Мама неспроста боялась за ее жизнь. Вошедшие в город румынские части были бесцеремонны с населением. Мне было запрещено выходить на улицу. При любом шорохе за дверью, мама прятала меня то в шкаф, то за креслом, в углу комнаты. Во дворе нашего дома стали часто появляться румынские солдаты. Они вылавливали наших девушек, уводили их в катакомбы и там зверски насиловали. Через раскрытые окна доносились их отчаянные вопли и стоны. С приходом немцев наша семья ощутила глубокий страх, однако убегать уже было поздно, все пути оказались отрезаны…

Были ли на Вашей памяти случаи, когда местное население способствовало немцам в выявлении евреев, комсомольцев, коммунистов и других активистов в своей среде?

К глубокому сожалению, такие случаи имели место. В нашем доме жил известный своими антисемитскими взглядами профессор Часовников. После того, как многие еврейские семьи покинули свои квартиры и уехали из города, другие евреи пытались временно въехать в пустующее жилье. Господин Часовников тогда громогласно заявил, что ни один жид больше не осквернит своим присутствием этого дома или переступит порог любой квартиры только через его, Часовникова, труп.

В городе часто проходили облавы, в которых принимали участие полицаи с белыми нарукавными повязками, местные жители-антисемиты, с хлебом и солью встречавшие фашистов, как носителей свободы от ненавистного им большевизма.

Наша семья жила очень скромно и не имела открытых врагов. Отец мой был рубахой-парнем, очень добрым по натуре. Никому ни в чем не отказывал. Он был мастером на все руки, умел починить велосипед, запаять самовар, разбирался он и в электрике. Мы тоже боялись облав, однако, пока мы жили в нашем дворе, нас, к счастью, никто не сдал. Хорошо, что отец не успел примкнуть к коммунистам, а сестра не вступила в комсомол. Может быть, и по этой причине беда обошла тогда их стороной…

Как восприняло оккупацию еврейское население и когда началось его массовое преследование?

Первое время нас никто не трогал, и мы продолжали жить в своих квартирах. Уже глубокой осенью было объявлено о том, чтобы мы с наиболее ценными вещами собрались на улице для отправки в Германию. Всю толпу, в которой находилась и наша многочисленная семья, погнали под дулами автоматов и лай свирепых собак к вагонам -теплушкам. Загрузившись в один из грязных вагонов, из которого еще не выветрился запах лошадиного навоза, мы стали нервно ожидать своей участи. Кто-то из взрослых высказал предположение, что состав обольют бензином и нас сожгут заживо. Слава Богу, этого не случилось. Продержали нас в неведении долгих три-четыре часа, а потом двери товарняка распахнулись, и красномордый комендант нам объявил, что немецкое командование дарует нам жизнь и мы остаемся здесь, на Украине, только придется переселиться в места компактного проживания, то есть в гетто.

Путь наш был очень долгим. Мне казалось, что мы шли к деревне Доманевке целых две недели. В одном из населенных пунктов выбилась из толпы обессилевшая бабушка. Конвоиры ее тут же прибили, а толпа побрела вперед. Бедная моя мама.!..Она шла впереди с отцом, сестрой и тетей, которая несла на руках годовалого ребенка и горько плакала, а я держалась за ее подол и дрожала от страха. На следующий день мы проходили через базарную площадь какого-то маленького городка, и тетя умудрилась незаметно от конвоиров положить своего закутанного младенца на железный прилавок в надежде, что мир не без добрых людей и ребенку не дадут погибнуть.

Тетя еще не успела осмыслить мудрости принятого решения, как через несколько километров пути сама обессилено рухнула на грунтовку. Ее тут же постигла бабушкина участь. Дальше, до самой Доманевки, мы добирались уже вчетвером: мама с отцом и я со старшей сестрой…

Когда этап пригнали в деревню, где Вас разместили, как был обустроен быт людей?

Я не знаю, сколько людей было в колонне, некоторые, как моя тетя и бабушка, погибли на дороге, однако длинный барак, в котором раньше размещался коровник, вместил в себя очень много народа. Кто-то даже специально подсчитал: было не меньше четырехсот человек. Условия содержания были просто нечеловеческие. Никаких тебе нар, никаких одеял и подушек. На земляном полу только солома. И все. Та одежда, которая была на людях, служила каждому как могла. Кто был одет потеплей, тот и мерз меньше. Среди некоторых евреев оказывались предприимчивые, которым удавалось за золотое колечко или несколько серебряных монеток добыть себе лишний кусок хлеба или теплую подстилку. На дворе уже было белым-бело. Ночью в бараке становилось холодно — мороз щипал щеки, а руки и ноги постоянно деревенели. Мама приноровилась греть на костре старые кирпичи и прикладывать их к моим ногам.

Кормежка была тоже очень скудной. Ели жидкую баланду, из выдаваемого каждому узнику мизерного стограммового пайка кукурузной муки варили мамалыгу. Если кому-то удавалось в редкие минуты общения с местным населением, что- либо поменять на съестные продукты, это считалось большой удачей…

Куда водили взрослое население гетто на принудительные работы?

Комендантом гетто был у нас один немногословный немец средних лет. Он мало принимал участия в жизни гетто, все свои распоряжения он отдавал через местных полицаев, которые были наделены огромными правами. Каждый день рано утром по чьему-либо доносу или по другой причине, полицаи уводили мужчин из лагеря. Некоторые возвращались поздно вечером избитые, еле волоча ноги. Вместо лиц у них были сплошные синяки. В один из таких дней подобная участь постигла и моего папу.

Утром его увезли, а когда к вечеру привезли, мама с сестрой поняли, что это конец. У него были отбиты почки и легкие, изо рта шла пузырями кровавая пена. Наутро отец затих, и его труп был брошен вместе с другими во дворе. Только через несколько дней приехала машина и увезла мертвецов в неизвестном направлении.

Так до сих пор мы не знаем, где нашел свое последнее убежище наш отец.

Извините, я немного отвлеклась. Я сейчас плохо припоминаю, куда сгоняли на работы зимой, зато у меня хорошо сохранилась в памяти такая картина.

Наступила весна. Каждое утро все взрослое население барака отправлялось на реку косить камыш. Стояли по пояс в холодной воде, без болотных сапог, а в своей обычной обувке.Люди возвращались домой с многочисленными пиявками на ногах. Они настолько присасывались к коже, что оторвать кровожадных тварей было очень трудно. Я несколько раз пыталась оторвать от ног сестры и мамы этих червяков, и признаюсь, у меня не всегда хватало на это сил. Мне было больно смотреть, как ранним утром мои близкие уходили на каторжный труд, и я тихо, уткнувшись носом в расстеленную на соломе плотную тряпку, хныкала, размазывая по щекам горючие слезы. Я страдала от своей беспомощности. Утешением же было приготовление каши. Мы знали примерное время, когда взрослые возвращаются с работы и к их приходу варили из кукурузной муки мамалыгу, чтобы своим вниманием поддержать их. Не знаю, как кому, а мне доставляло удовольствие наблюдать за сестрой и мамой, как они после напряженного трудового дня жуют кашу и одобрительно глядят в мою сторону. В глазах близких можно было прочитать, что помощница у них растет, что надо…

Опасаясь за вашу жизнь, мама не пыталась передать Вас, хоть на время, в какую-нибудь семью из местного населения?

Похожая ситуация была. Только инициатором моего спасения выступил, как это ни странно, наш начальник лагеря, тот самый угрюмый немец, который управлял гетто исключительно силами своих помощников, а они творили в лагере произвол. Любовницей у этого немца была некто Ева. Она однажды подошла к маме и высказала пожелание коменданта о том, что он, якобы, облюбовал ее дочь, и хочет ее удочерить. Во всяком случае, у девочки может появиться хороший шанс выжить. Ева говорила так убедительно, а тон голоса был настолько доброжелательным, что мама замешкалась. В этом предложении присутствовало рациональное зерно.

На следующий день Ева вновь пришла в барак и забрала меня. Немец распорядился поместить меня в одну русскую семью, жившую неподалеку. Меня окружили заботой и вниманием, помыли, избавили от вшей приодели во все приличное и чистое, и я стала жить в этом доме. И маме, и сестре, было категорически запрещено интересоваться моей жизнью, а мне было строго наказано не появляться вблизи барака в нерабочее время. Не могу сказать, что я была обделена вниманием этих посторонних мне людей, однако постоянно точил червь сомнения, правильно ли сделала мама, отдав меня в чужие руки. Я часто по вечерам выходила в хозяйский дворик и долго глядела в сторону маминого барака, посылая ей и сестренке воздушные поцелуи…

Что же произошло дальше? Ведь комендант лагеря в любое время мог получить новое назначение и увезти Вас собой?

Я и сама об этом долго и мучительно думала. Прошло уже несколько месяцев, как я жила в этой русской семье. Обо мне заботились и, конечно, время для меня бежало значительно быстрей, чем для узников гетто. В небе чаще стали появляться советские самолеты с красными звездочками на крыльях. Однажды вечером, я только успела поужинать, в дом прибежала запыхавшаяся Ева. Она о чем-то пошепталась с хозяйкой дома, забрала меня и к большому удивлению отвела меня к маме. Оказалось, что советские войска, пробив вражеское кольцо,быстрыми темпами продвигаются по Украине и находятся уже примерно в ста километрах от Одессы. Коменданту лагеря было о чем беспокоиться. Возвращая девочку матери, участливый немец подумал, что в данный момент ребенку лучше держаться около своих близких. Кто знает, как оно все повернется?!… Расчет коменданта, по сути, был правильным. Как он мог взвалить на свои плечи судьбу приглянувшейся ему девочки, когда его собственная жизнь была на краю пропасти. Ему бы спасти собственную шкуру…. Коменданту было о чем нервничать. Ведь пусть не прямо, больше косвенно, но он был виновен в сотнях загубленных человеческих жизней.

Мама не сразу узнала в выхоленном ребенке свое чадо. Она долго тискала меня, целовала в щечки, приговаривая:

— Неужели это ты, моя красавица? А разодета — то как, хоть под венец идти…

И действительно, немец не поскупился. Он велел той русской женщине хорошо приодеть меня. Было куплено теплое зимнее пальтишко, меховая шапочка, сапожки и даже муфточка для рук. Появились у меня тогда платьица и курточки.

С возвращением к маме я потеряла определенный комфорт, но зато вновь обрела ее нежность и любовь. Материнское сердце — вещун. Все время, что я прожила под крылом той доброй русской женщины, я ни на минуту не забывала о маме с сестрой. И они за меня ежедневно молились, так что связь между нами осуществлялась посредством господа Бога…

Как же развивались события потом?

Через несколько дней мы заметили, что немец с любовницей куда-то исчезли, однако трудовая повинность отменена не была. Людей продолжали гонять на работу

Однажды, в один из выходных дней, мы с мамой и сестрой на свой страх и риск ушли из гетто в ближайшую деревню просить у местных жителей милостыню. Когда шли обратно, мимо нас проехала повозка с полицаями. Мы прыгнули в придорожную канаву, и мама накрыла меня собой. С выкриком: «Ух.,вонючие жиды!» старший полицай сильно стеганул нагайкой по маминой спине, повозка полетела дальше, а мы, немного отдышавшись в канаве, вылезли из нее и побрели обратно в гетто. Хорошо еще обошлось, а встреть полицаи нас на базаре, могли и просто пристрелить, как собак.

В лагере по вечерам взрослые стали больше шушукаться о приближении Красной армии. В первых числах апреля сорок четвертого года узников перестали водить на работу, а все полицаи разбежались, кто куда. Есть было нечего и население гетто, а осталось нас не больше тридцати человек, разбрелись по селам в поисках пропитания. Надо отдать должное населению. Никто не был равнодушен к нашим страданиям. Почти в каждом доме находился лишний кусочек хлеба и стакан молока.

И когда же наступило долгожданное освобождение?

Весь день десятого апреля над нашим небом барражировала советская авиация, а на следующий день маршевым порядком прошла колонна танков, а за ней вереница грузовиков с пехотинцами. Мы с мамой и сестрой стояли на дороге и широко улыбались. По щекам стекали слезы радости. В эти минуты был забыт и пережитый холод, и разодранные, кишащие вшами тела, и вечно урчащие до болевого спазма пустые желудки. На попутных машинах, а порой и пешком, шли мы по пыльным дорогам, пока не вернулись в разоренную Одессу. Наша квартира оказалась занятой другими жильцами и нам предложили въехать в маленькую квартирку в подвальном помещении, которой мы были несказанно рады. Как-никак, у нас снова появился свой дом.

Как сложилась Ваша судьба после войны?

Впервые школьный порог я переступила ослабленным ребенком в одиннадцатилетнем возрасте, однако переростком себя не ощущала. Некоторые ребята -семилетки были значительно выше меня ростом и подготовлены к школе они тоже были лучше. Мне же пришлось начинать с самих азов. Училась я хорошо. Как с первого класса взяла для себя высокую планку, так и держала ее вплоть до получения аттестата зрелости.

А в пятьдесят пятом году пришла любовь. Я уже была студенткой уральского медицинского института. Моим избранником оказался выпускник одесского военного пехотного училища, замечательный, романтичный молодой человек по имени Борис. Замужество изменило все мои жизненные планы и я, как жена декабриста, помчалась со своей второй половиной к месту его нового назначения. Через год у нас родился сынишка, и продолжение образования пришлось отложить на некоторое время. К глубокому сожалению, вуз мне так окончить не удалось. Несколько позже я получила другой диплом, окончив курсы медсестер.

В 1960 году по знаменитому хрущевскому указу мой муж попал под большое сокращение и перешел на гражданскую службу. Много лет он возглавлял на одном из крупных одесских заводов лабораторию по КИП и автоматике, а я трудилась в медицинском учреждении рентген — лаборантом

Сводила ли вас в дальнейшем судьба с теми мальчишками и девчонками, с которыми Вы делили нелегкое лагерное детство?.

Я уже говорила раньше, что в Доманевском гетто нас в конце сорок первого года содержалось больше четырех сотен человек, а в Одессу вернулось всего семнадцать, в числе которых было несколько малолетних детей. Так уж получилось, что жизнь раскидала нас повсюду. Уже не осталось в живых никого из взрослых узников того лагеря смерти. Моя сестра умерла от рака груди, сказались незаживающие раны от вшей и инфекций. В послевоенное время развилась опухоль, и сестра ушла из жизни в цветущем пятидесятилетнем возрасте. Нет давно и горячо любимой мамы. О том страшном периоде моей жизни мне напоминают лишь рубцы на ногах — это следы кожных расчесов, вызванных вшивостью, о мыле нам тогда приходилось лишь мечтать Не сохранились и фотографии той поры, а может их и не было вовсе. По крайней мере, этот эпизод из моей памяти стерся, прошло уже больше шестидесяти лет…

Признаюсь, у меня нет большого желания лишний раз даже мысленно, возвращаться в свое, украденное войной детство. Мороз пробегает по коже после этих грустных раздумий.

Зинаида Петровна, Вы прожили большую и яркую жизнь, воспитали хорошего сына. В настоящее время Вы живете в благополучной Германии и окружены заботой государства. С вершины прожитых лет, что бы Вы пожелали молодому поколению мира, в том числе юношам и девушкам из стран бывшего СССР, чья самостоятельная жизнь только начинается?

Веры в себя и терпимости друг к другу. Нужно помнить, что создание материальных и духовных ценностей происходит веками, а разрушить все это можно в один миг. Человечество устало от потрясений, поэтому я желаю молодежи мира, счастья и добра. А еще любви. Она очищает и призывает к ответственности.

Сегодняшняя моя встреча с журналистом — вторая. Восемь лет назад я уже беседовала с американским корреспондентом и отвечала на похожие вопросы. Сегодня видеокассета с записью беседы хранится в музее Холокоста в Вашингтоне. И пусть она лишний раз напомнит миру, что всем нам нужно жить в любви и согласии. Я очень верю и надеюсь на юное поколение. Оно должно быть мудрее, добрее и дальновиднее нас. А если есть надежда, придет и единое понимание, а с ним и всеобщий мир. Человеческий разум обязательно возьмет верх…

ДВЕНАДЦАТЬ МГНОВЕНИЙ ВОЙНЫ
Из фронтового дневника юного танкиста

Когда моя работа над материалом о войне подходила к концу, в своем почтовом ящике я обнаружил пакет из Прибалтики. В нем лежала потертая, толстая общая тетрадь. Из нее выпала цветная фотография бравого генерала с мужественным и гордым лицом. На груди у заслуженного воина-ветерана — полный иконостас боевых наград. Я внимательно начал вчитываться в неровно бегущие строчки. К моему журналистскому счастью, это оказался фронтовой дневник. Генерал начал его вести с того самого дня, когда люди из тарелки уличного репродуктора узнали о вероломном нападении гитлеровской Германии на Советский Союз. Тогда вчерашний школьник, семнадцатилетний безусый мальчишка Фридрих Сегаль, и думать не мог о генеральских лампасах, все его мысли были с тревогой обращены к рубежам нашей родины. Враг, нарушив государственную границу, рвался к Москве, и он, патриот своего отечества, воспитанный на традициях партии и комсомола, никак не мог остаться равнодушным к народной беде. Дневник начинается с даты: 22-го июня сорок первого года, а оканчивается 9-го мая сорок пятого года. Я листаю, волнуясь, эти пожелтевшие от времени страницы, и передо мной, как наяву, разворачивается широкая панорама Второй мировой войны. По мере взросления автора записок, почерк становился все округлее и аккуратнее, а последние листочки тетрадки были исписаны таким каллиграфическим почерком, что мне не пришлось над этими строчками потеть. Всю тетрадку я прочитал запоем, за один вечер. Трудно было поверить в то, что первые, несколько небрежные записи, написаны юношей, почти ребенком, настолько складно и доходчиво показаны грустные эпизоды тяжкой армейской жизни.

Сегодня я с удовольствием знакомлю нашего читателя с окопными записками юного солдата, а вскоре и офицера-танкиста. На войне, росли и мужали быстро. Он тогда еще не знал, что надев на себя грубые кирзовые сапоги и солдатскую шинель, свяжет с Советской армией свою сознательную жизнь, что уже в мирные годы войдет в число видных военачальников страны и впишет свое славное имя в летопись мужественных героев-танкистов, ни сил, ни жизни не жалевших во имя спасения Родины.

Становлюсь в строй…
1.

22 июня 1941 года. 10 часов утра. Я играю на школьной площадке в волейбол. Окончился матч. Разгоряченные, мы переодеваемся и выходим на улицу. Еще не было официального правительственного сообщения. Министр иностранных дел СССР В.М. Молотов выступит только через два часа, а жители Полтавы уже были омрачены этим печальным известием. Многим из них уже успели позвонить родственники из пограничных городов и сообщить о начале войны.

Слухи ходили разные, однако многие взрослые со страхом в голосе говорили, что на страну движется армада танков, много артиллерии, пехота на мотоциклах, и никто не может остановить врага. Наши отступают, движутся на Восток тысячи беженцев.

Схватив из дома документ о рождении, и свидетельство об окончании 9-го класса средней школы, я побежал в районный военкомат. Отстояв длинную очередь, я предстал перед военкомом. Он меня молча выслушал и отправил за дверь. Мне тогда не было и семнадцати лет. Несколько часов кряду я продолжал подпирать стенку у его кабинета, и никуда не уходил. В конце дня мне повезло. Военком был взят на измор, а я получил драгоценное направление в военное училище, которое находилось в центре Полтавы, совсем рядом с военкоматом. В тот же день я сдал документы. Вакантные места еще оставались на отделении эксплуатации машин и механизмов, оно готовило техников-лейтенантов по эксплуатации тягачей и автомобилей.

Формальный прием документов и вот я уже — курсант двенадцатой роты. Вечером этого же дня меня переодели. И с этого воскресного дня 22-го июня я стал кадровым военным.

ВСТРЕЧА С ПОЛКОВНИКОМ…
2.

2 августа 1942 года. Почти целый год учебы прошел в спокойной обстановке. В городе не чувствовалось войны, не было даже светомаскировки, война ощущалась только по раненым, которые находились в госпиталях на излечении. В этот день я находился в сторожевом охранении на окраине Пятигорска, а через пост проходили наши отступающие войска. Они шли днем и ночью. Я был начальником поста. мы должны были проверять документы у всех проезжающих через пост, изымать оружие, у отступающих воинов, разгружать автомобили и повозки и на этом транспорте отправлять раненых в тыл. И вот под вечер, среди одиночных машин, я останавливаю «эмку». В машине рядом с водителем сидит полковник, а на заднем сиденье — женщина средних лет и молоденькая девушка.

Я попросил старшего офицера предъявить документы. Он вышел из машины, показал мне удостоверение и назвался политработником 37-ой армии. Это была та самая армия, которая отходила через город. Да что там отходила, просто бежала. Его жена и дочь произвели на меня хорошее впечатление, я отметил, что обе они очень красивые. Я извинился, что их задержал и взял под козырек. Неожиданно для меня, машина, не отъехав и трех метров, внезапно остановилась. Из нее вышла супруга полковника и что-то прошептала на ухо мужу. Следом вышел армейский политработник. Он подошел ко мне и доверительно сообщил, что я очень понравился его «половине» и дочери. В этой связи он предложил мне следовать с ними. Полковник обещал мне вакансию при штабе армии.

Мое лицо налилось гневом. Я вытянулся во фронт и сообщил офицеру, что нахожусь на боевом посту и являюсь курсантом военного училища, не преминув добавить, что бегство с поста есть ни что иное, как дезертирство. Полковник уехал, а я еще долго с горечью смотрел ему вслед…

ПЕРВОЕ БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ
3.

10 августа 1942 года. В городе хозяйничают немцы, они уже вошли в город и чувствуют себя здесь хозяевами. Командир нашей роты старший лейтенант Кириллов получил приказ сформировать отдельный батальон. Некоторая часть курсантов успела эвакуироваться в тыл для дальнейшей переброски в Среднюю Азию, именно туда должно было передислоцироваться училище, а остальные курсанты, которые не успели уйти из города и составили костяк батальона. Удалось поставить под ружье около ста человек. Заместитель командарма 37-ой армии генерал Тимофеев поставил задачу: к исходу дня выбить немцев из города. Чтобы вызвать панику у немцев, центр Пятигорска был взят в кольцо. Одна группа лейтенанта Пестова, прикрывая отход курсантов со стороны поселка Свободы, ввязалась в бой, а вторая группа во главе с командиром взвода Сидоровым, в которой был и я, получила задание уничтожить танк и пулеметный расчет, которые прикрывали мост через реку Подкумок, и соединиться с группой Пестова.

Местность позволяла скрытно подойти к противнику, мы пробирались через огороды и дворы горожан. Подойдя поближе, Сидоров организовал группу прикрытия со стороны реки, а мне приказал уничтожить танк, стоящий на дороге около рынка.

В какие-то секунды в моих мыслях пробежала вся моя жизнь. Вспомнилась Полтава, родители. Однако, расслабляться не было времени. Приказ есть приказ.

Через щели в калитке я рассмотрел танк примерно в тридцати метрах от себя. На башне сидел огромный рыжий гитлеровец, раздетый до пояса — фашист загорал. На улице стояла духота, было более тридцати пяти градусов жары. Прогремел взрыв гранаты. Это Сидоров давал мне сигнал к атаке. В несколько прыжков я оказался у танка, бросил на броню одну бутылку с зажигательной смесью, затем вторую. Первая угодила в гусеницу, вторая — в трансмиссию, танк охватило огнем. Я вмиг обернулся назад, в калитку, и огородами, петляя, побежал навстречу товарищам…

ПЕРВОЕ РАНЕНИЕ…
4.

31 августа 1942 года. На правом берегу реки Баксан сложилась тяжелая обстановка. Здесь сражался 3-ий стрелковый батальон 535 полка, куда нас, курсантов, приписали как рядовых красноармейцев. В этот день разгорелся кровопролитный бой за самую вершину высоты 910, она имела для нашего командования стратегическое значение. Пожалуй, это был самый упорный и тяжелый бой. Гвардейцы-курсанты забрасывали врага гранатами, врывались в окопы, дрались врукопашную. Я, как и все, был в атакующей цепи. Вооружен я был отличным трофейным автоматом, который захватил при уничтожении пулеметного расчета в предыдущем бою. Враг оказывал небывалое сопротивление. Мне казалось, что на каждый квадратный метр земли приходилось по 80-90 пуль, причем добрая половина из них — разрывные. Одной из этих шальных пуль я и был ранен в область лопатки.

От боли я вскрикнул, дотронулся рукой до гимнастерки,почувствовал что-то теплое — это была кровь. Почти сразу после ранения пошел проливной дождь, прямо над горой появились темные облака, стало очень темно и атака захлебнулась. Ко мне подползли мои друзья-курсанты Агапов и Заяц, помогли перевязать рану. С поля боя я уйти отказался, однако вскоре был получен приказ комбата Кириллова отправить меня в медсанбат, и мои друзья на носилках вынесли меня под искрометным огнем с поля боя…

ПОСВЯЩЕНИЕ В ОФИЦЕРЫ
5.

3 апреля 1943 года. После длительного лечения в госпитале я вернулся в училище продолжать учебу, и вот он, долгожданный выпуск. Сегодня я стал офицером Красной армии. На мне блестят новенькие лейтенантские погоны. Этот день мне запомнился Указом Президиума Верховного Совета СССР. Наконец- то восстановилась старая традиция и в армию вместо отличительных знаков в петлицах вернули снова погоны.

Весь наш выпуск был направлен в распоряжение начальника бронетанковых войск наркомата Обороны СССР в Москву. Я раньше никогда не был в столице, а слышал о ней много. Ехали мы очень долго. В Ташкенте была пересадка, и мы двое суток там ждали нужного поезда. На станции Аральск местные жители посоветовали нам набрать как больше можно соли, там она валялась, можно сказать, в гуртах, прямо на земле. Я тоже вместе с другими ребятами набил солью несколько наволочек. Потом этот продукт нам сослужил добрую службу, мы меняли соль на сливочное масло. Мерка была простая: котелок соли на котелок масла. Меня эта коммерция интересовала мало, в Москве я не имел ни друзей, ни знакомых, а у одного моего боевого друга в столице жила сестра и очень нуждалась. В военное время не все могли рассчитывать на нормальное питание, ей-то мы и отвезли все эти продукты. Несколько дней в Москве пролетели мигом. Так уж получилось, что многие мои однокашники отправились на фронт, а меня с небольшой группой офицеров задержали в строевом отделе и вскоре вручили предписание отбыть в распоряжение начальника Киевского артиллерийского училища на краткосрочные курсы командиров батареи самоходной артиллерии. Я устал от учебы и рвался на фронт, однако дисциплина взяла верх, ибо любой приказ командования я готов был выполнить с честью…

ДОБРО НЕ ВСЕГДА ДОБРОМ ОТЗЫВАЕТСЯ…
6.

14 сентября 1943 года. Этот день у меня глубоко врезался в память. Да и не забыть мне до самой гробовой доски, как я своим телом закрыл командира полка. Это было на Южном фронте, в районе реки Молочная. Около семи утра мы сосредоточились в небольшом лесочке, недалеко от поселка Демьяновка. Первый рубеж был определен недалеко от места расположения, а второй находился ближе к переднему краю обороны. Для того, чтобы добраться ко второму рубежу, надо было преодолеть большое открытое поле. Двинулись мы всей группой, и тут-то на открытом месте нас настигла авиация противника. Это был сущий ад. Враг стал прицельно бомбить. Мы все бросились врассыпную. Я бежал и глазами искал, где бы спрятаться. Через несколько прыжков я уже был в окопе. И вдруг вижу: командир полка подполковник Лобанов мечется под пулями и разрывами бомб. Тогда я выскочил из окопа, схватил командира за руку и затащил его к себе в окоп. Укрытие было мелкое, двоим там спрятаться было тяжело. Тогда я толкнул его на дно, а сам лег на него сверху. Свою голову прижал к его голове вглубь окопа, а задница, так и осталась наверху.

В этой бомбежке было ранено несколько человек. Мы с командиром полка остались невредимы. Осколки пробили мне только полевую сумку. Кстати, командир полка мне даже «спасибо» тогда не сказал, а после был такой случай, когда он хотел меня расстрелять.

Вот как это было. Полк получил боевую задачу вместе с танковой бригадой полковника Орлова прорваться в тыл противника, разгромить его и соединиться со своими частями. Полк вывел в бой заместитель командира полка подполковник Румянцев, смелый и решительный офицер. Поздней ночью, обойдя противника с тыла, мы нанесли ему чувствительный удар, продвинулись вглубь боевых порядков немцев километров на шесть. Моя батарея наступала на левом фланге, я находился в первой САУ, а заряжающий этой установки и два разведчика находились на трансмиссии как десант. Батарея в ходе операции уничтожила пять орудий, несколько бронетранспортеров и много пехоты. Еще чуть-чуть, и мы должны были соединиться с нашими частями, как вдруг прямо перед собой увидели группу танков противника, которые открыли сильнейший огонь. Меткий удар пришелся по корпусу установки, верхний люк сорвало, САУ загорелась. Я дал команду покинуть машину.

Выскочили двое — я и наводчик. Остальные не успели, внутри стали рваться снаряды, установку охватило огнем. Вдали я увидел подполковника Румянцева и еще нескольких человек, которые спаслись из подбитых установок и уже отстреливались из пистолетов от наседавших немцев, пытавшихся захватить нас в плен. Мы с разведчиками и наводчиком тоже отстреливались, прячась за горящую самоходку. И вдруг — такое везение! В воздухе появились наши штурмовики. Они шли на бреющем полете, бомбили и поливали фашистов свинцом. Под прикрытием авиации мы стали пробиваться к своим.

Вышли мы из окружения отдельными группами, а наши самоходки догорали на поле боя. Вышел из окружения и подполковник Румянцев. Командир полка подполковник Лобанов в атаку не ходил, а сидел на наблюдательном пункте в окопе на переднем крае обороны. Когда я пришел к нему и доложил о том, как проходил бой, какие потери у нас и сколько батарея уничтожила живой силы и техники врага, он рассвирепел и обещал меня расстрелять. Командира очень бесило, что я не погиб на поле боя вместе со своими ребятами. Вот уж отблагодарил… До самой смерти моей буду «свято чтить» это офицерское «спасибо»…

В БОЙ ИДУ КОММУНИСТОМ…
7.

25 декабря 1943 года. Сегодня у меня радостное событие — меня приняли в члены партии. Вся процедура приема проходила после боя, в блиндаже, недалеко от передовой. Радости не было предела, теперь моя мечта сбылась, в очередной бой я пойду коммунистом. Моя душа наполнена гордостью. Теперь я понимаю, что спрос с меня будет вдвойне. Ведь привилегия настоящего коммуниста — не в сталинском кремлевском пайке, а в праве быть примером для подчиненных, первым принимать решения, взваливать опасность на свои плечи. Сегодня же вечером напишу родителям письмо и поделюсь с ними этой радостью…

ПОБЕДОНОСНОЕ ШЕСТВИЕ ПО РОДНОЙ ЗЕМЛЕ
8.

15 января 1944 года. Вот я и стал гвардейцем. Моему полку присвоено почетное наименование -Звенигородский, а полностью наш полк получил название-345-ый гвардейский Звенигородский самоходно-артиллерийский полк. В этих боях я исполнял обязанности начальника разведки полка. Это была интересная штабная работа: я со своими подчиненными вел разведку в районе боевых действий, добывал сведения о противнике, организовывал разведывательные и наблюдательные пункты, обобщал данные о противнике и докладывал о них командиру полка.

Так уж вышло, что путь полка проходил через мой родной город Полтаву, откуда я ушел защищать Родину в сорок первом. Город уже был освобожден от захватчиков. Сердце мое екнуло, когда я ступил на родную землю. Командир полка, тот самый подполковник Лобанов, скрепя сердце, разрешил мне отлучиться на пару часов разыскать своих родных.

Я бежал по безлюдным улицам к своему дому, где родился, где остался кусок моей души. И вот я стучу в дверь… Выходит бабушка и бросается ко мне в объятья. От волнения не находим нужных слов, слезы счастья на глазах. Два часа пробежали незаметно, и вот я уже догоняю свой полк. Впереди у нас — Корсунь- Шевченковская операция…

ВПЕРЕД НА ЗАПАД…
9.

10 июня 1944 года пришел приказ о моем новом назначении на должность заместителя начальника штаба по оперативной работе 1297 самоходного артиллерийского полка в город Загорск Московской области. Полк был сформирован очень быстро и сразу же отправлен на фронт в распоряжение командующего 2-го Прибалтийского фронта. Уже через несколько дней после вступления наших войск на территорию Латвии начали выходить из лесов местные жители, которые скрывались там от угона в Германию. Они с радостью встречали советских бойцов.

В одном из боев после ожесточенной схватки наш полк в составе 4-ой ударной армии освободил город Даугавпилс. За взятие города я был награжден своим первым орденом Отечественной войны второй степени, а полк получил название- «Двинский».В этом бою меня зацепило осколком, и медики эвакуировали меня в медсанбат…

В БОЯХ ЗА СЕЛО ПРИЕКУЛЕ…
10.

26 октября 1944 года. В этот день я с командиром полка подполковником Шишлиным находился на командном пункте. Наступление было очень тяжелым, противник вел интенсивный огонь из всех видов оружия, Продвигались мы медленно, нужны были дополнительные силы, а их не было. Командир полка приказал мне добраться до штаба полка, который находился в четырех километрах от передовых частей и передать, чтобы самоходные установки, вышедшие из ремонта, срочно были переброшены к переднему краю. Пробраться к штабу было тяжело, вся местность простреливалась немцами, мне пришлось добираться до штаба по-пластунски. Пули и снаряды свистели со всех сторон- думал, что не доберусь. Но все же удалось — передал приказ начальнику штаба. Собрав оставшиеся пять САУ, я колонной привел на командный пункт. Возглавлял эту группу один из командиров батарей, он же и получил приказ на наступление с основными силами полка. Но и этих сил не хватило, чтобы взять этот населенный пункт. Наша очередная атака захлебнулась. Противник численно превосходил нас и в живой силе, и технике. Наши САУ поднимались в атаку по несколько раз в сутки, но все было бесполезно, мы никак не могли захватить инициативу. На моих глазах гибли сотни солдат и офицеров.

Кому было нужно это наступление? Меня терзала мысль: «О чем думает высшее командование, почему оно не считается с большими потерями?» К счастью, скоро был получен приказ: закрепиться на достигнутом рубеже…

ШТУРМ МЕМЕЛЯ
11.

26 января 1945 года. Получена приятная весть. Нашему полку приказано овладеть городом Мемелем. К его штурму мы готовились долго, изучали местность, маршруты выхода к переднему краю обороны противника, вели непрерывную разведку по всему фронту и в глубину, включая оборону вокруг города.

Движение мы начали вечером, под покровом ночи. Через два часа уже были у переднего края. Полк успешно атаковал, хорошо помогли соседи слева-мотострелковые части. Противник стал поспешно отходить, сопротивляясь лишь отдельными группами. Перед самым городом мы натолкнулись на глубокий противотанковый ров. Самоходки его преодолеть не могли. Пришлось рыть и готовить проходы. Работы освещало зарево горящего города.

Командир полка поставил задачу: разведать силы противника на подступах к городу. Мы с тремя разведчиками отправились выполнять задание. Заметив нас, противник открыл огонь, продвигаться дальше мы не могли. Тогда я принял решение обойти сзади опорный пункт врага и уничтожить его. По прикрытием двух солдат с фронта, которые тоже открыли по ним огонь, мы с младшим сержантом, командиром отделения разведки обошли эту точку с тыла и закидали ее гранатами. Трофеи — один ручной пулемет, один автомат и два немецких трупа. Больше фрицы не стреляли. Мы благополучно добрались до юго-восточной окраины города. Противника там уже не было. Город был весь в дыму, в воздухе кружились хлопья пепла. Связавшись с командиром полка, я передал ему, что город от неприятеля очищен, и пообещал, что буду встречать колонны на окраине города.

27 января 1945 года. Около часа ночи главные силы полка вошли в город. Расположились мы на краю города, разместили штаб полка в одном из зданий, выставили охрану и прилегли на пару часов отдохнуть. Когда уже стало светло, вскакивает один солдат и говорит, что возле дислокации штаба — немецкие автоматчики. Они ведут прицельный огонь с башенки соседнего здания. Выстроенное в готическом стиле, это здание напоминало маленький замок или кирху.

Я выскочил из штаба, залез в самоходку, охранявшую штаб, сел за орудие и двумя выстрелами из пушки разнес эту башенку. Стрельба прекратилась. Мы взбежали наверх и в груде разбитых кирпичей обнаружили двух немецких «камикадзе»…

Я СЛЫШУ ЗАЛПЫ ПОБЕДЫ!
12.

9 мая 1945 года. После освобождения Мемеля (Клайпеда) наш полк сосредоточился в лесном массиве, западнее города, имея задачу быть готовым к разгрому Курляндской группировки. Там я и встретил этот долгожданный день.

Уже с утра все ходили с оживленными лицами. По радио передали текст акта о безоговорочной капитуляции Германии. Одновременно диктор Левитан объявил на всю страну, что война окончена. В этот день мы поздравляли друг друга с великой Победой, не стыдились радостных слез, стреляли из всех видов оружия, салютуя нашему народу и нашей непобедимой армии. Повсеместно раздавался приглушенный звон алюминиевых кружек. Мы знали, мы верили, что этот день, наконец, настанет и, слава Богу, что мы его дождались…

---

P-S: На этой счастливой ноте дневник молодого капитана-танкиста обрывается, однако связь с Красной армией офицер сохранил на всю оставшуюся жизнь.

В победном сорок пятом году капитан Фридрих Сегаль перешел на службу в наркомат обороны СССР. А дальше… Дальше была учеба в Бронетанковой академии, и нелегкая армейская служба в различных гарнизонах страны и продвижение по крутой служебной лестнице вверх. Больше сорока лет жизни отдал доблестный воин Отечества вооруженным силам СССР. Последнее его назначение-заместитель командующего Сибирским военным округом по гражданской обороне.

И сегодня, живущий в Риге, убеленный сединами ветеран войны снова в строю : генерал-майор танковых войск, кавалер множества боевых и мирных наград, передает свой богатый опыт молодому поколению. Генерал часто бывает в средних школах, проводит патриотическую работу среди молодежи. Он много ездит по странам бывшего пространства СССР, посещает по приглашению друзей и ветеранов войны другие страны и континенты. В 2001 году Ф.И. Сегаль во время визита в США был удостоен почетной национальной медали «Герой Второй мировой войны».

В свободное время боевой генерал пишет мемуары о своем тревожном боевом прошлом. Его перу принадлежат несколько книг и серия документальных очерков о Великой Отечественной войне.

10.07.2008

Добавить комментарий

ФИО:
E-mail:
Тема:
Комментарий:
Оценка:
Код подтверждения: